– Ауч, – выдает стервозная командирша. И тут же подается вперед, явно пытаясь нащупать суть: – Так-так-так… Что это тут у нас?..

Егорыныч, между тем, встает и вскидывает стопку, чтобы сказать тост.

– За сестру невесты! – мощно выкатывает через зал, не сводя с меня своего варварского взгляда. – Да не достанется она кому попало. Пусть Господь определит ее в надежные руки. Руки крепкие, но бережные.

Звучит нагло. Безбашенно нагло. С четким посылом, что именно он претендует. И судя по свистам, возгласам и прочему беспределу в зале, это слышу не только я.

Рвущий виски пульс высаживает мне мозги… И начинает медленно оседать вниз по телу. Чувствую его толчки в самых разных местах. В самых неожиданных он опять-таки детонирует. Телу становится одуряюще горячо, особенно изнутри. А вот ладони, напротив, холодеют. Ощущаются дрожащими и липкими.

Но я прошу у ближайшего стола рюмку и, поднимая ту, добавляю:

– Пусть благословит мужчиной по сердцу и по силе!

– Горько! – запечатывает Егорыныч с шальным намеком на поцелуй между нами.

Прямо сейчас.

Я улыбаюсь и отражаю:

– Люблю, когда сладко.

И выпиваю.

Он, так и не оторвав от меня взгляда, следом свою стопку осушает.

– О-о-о, – протягивает Шатохин многозначительно. Столь же демонстративно хлопает и заявляет: – Даю лям, что все тут уже и определилось и благословилось. Осталось по мелочевке раскидаться.

– Так это уже сватанье? – выкрикивает кто-то его компашки.

Они все статные и солидные, но из-за своего снисходительного отношения к нам немного раздражающие. Будто то, что мы проходим, им досконально понятно.

– Это они уже откровенно метят друг друга.

– Обычные брачные игры… Хорошо, что не бои.

Роман Константинович, не напрягаясь, впрочем, с едва заметной усмешкой смотрит на Егора, слегка ведет плечами и внушительно уточняет:

– Я что-то пропустил?

– Никак нет, – отбивает тот, заметно вытягиваясь.

– Смотри мне. Голову свою горячую держи на плечах.

– Да у вас тут явно вторая свадьба зреет! – засаживает тот же Шатохин.

– Пусть зреет, – отзывается Роман Константинович с той же усмешкой. И каким-то прям философским тоном добавляет: – Мы не против. Только чтоб по-людски все.

Я резко отворачиваюсь.

Марина цокает языком и резюмирует:

– Атмосфера накаляется… Сейчас, я так понимаю, надо следить, чтобы диджей не включил что-нибудь из «Мортал Комбат».

– Следи, Марин, чтобы он не включил «Рюмка водки на столе». Это гораздо страшнее. Ведь там про линию колен, которую целуют в последний раз. – Пока она, моргая, переваривает, бросаю: – Дай мне пять минут, и я снова взорву этот херов зал.

Шатохина выглядит по-прежнему рассеянной, но все же кивает.

И я разворачиваюсь, чтобы продолжить путь.

Легкий шелковый подол взлетает, раздуваясь волнами по воздуху и безобразно обнажая ноги. Но замедлиться я не могу. В спину бьет что-то лирическое, слишком любовное, и меня изнутри так скручивает, что аж дурно становится.

Несусь на скорости через зал, по коридору, пока не врываюсь в дамскую комнату.

А там…

Распознав стоящую у пьедестала с раковинами Эмилию, мой мозг врубает сирену, зовущую к бою. Душа сначала отлетает, покидая физическую оболочку, а затем, после мучительной заминки, резко заскакивает обратно и сразу же тащит тело в атаку.

Мне пиздец как сложно удерживать себя на месте.

Хотя в какой-то мере это даже смешно… Звучит же тупая ванилька, запускающая в воздух фантомные сердечки, а мое сознание со всеми просчетами встраивает в ее плавные ритмы приемы и удары.

Пока меня типает, как подключенную к высоковольтной линии, идеальная Эмилия Ломоносова, будучи более цивилизованным человеком, вполне миролюбиво заряжает:

– Привет.

А мне от звуков ее голоса аж в ушах дерет, словно в глубине заскреблись жуки.

Да, я варвар. Во мне ни хрена человеческого. Если бы под рукой оказался топор, уже бы размахивала им над головой. А вообще… На хрена мне топор? Я прокачанный персонаж того самого «Мортал Комбат». Ушатать Мышеньку – секунда дела.

Меня мама просила… Меня папа просил… Егорыныч просил…

Шумно выдохнув, молча шагаю к кабинке. Агрессивные личины выбиваются, отставая от тела и с самым настоящим лаем дергаясь в сторону застывшей Ломоносовой. Из бешеных пастей чего только ни летит: и слюни, и рев, и сатанинский шепоток.

А эта жертвенная лань стоит и обтекает, не решаясь не то что шевелиться, даже дышать.

Ну как ее не придушить?!

Мне грудь, горло, лицо – все жжет и деформирует, как опаленный огнем пластик, когда думаю, что она лезла к моему Нечаеву. Целовала же, касалась члена, засасывала внутрь себя… Как я должна это пережить?! Меня натуральным образом ломает!

Трясет, пока справляю естественную нужду и меняю тампон. Не вслушиваюсь, просто не способна на это, но очень надеюсь, что Ломоносова воспользуется шансом и сбежит.

И что вы думаете? Ни хрена! Торчит на том же месте, когда я выхожу!

Что это, если не намеренная провокация???

Она хочет, чтобы я все испортила?! Не дождется!

– Ведешь себя глупо, – толкает эта дрянь, когда я, прошагав мимо, начинаю мыть руки. – Егор не из тех, кто будет бесконечно терпеть. Не тот характер.

Я аж прозреваю!

Это что вообще?.. Мне???

– А ты кто у нас? Эксперт по отношениям? Сама в крепком союзе? Сперма на губах не обсохла, а она уже поучает… – вываливаю небрежно, наслаждаясь мгновенной реакцией. Она ведь вздрагивает и дико краснеет, а в глазах оленьих появляется влажный блеск. – Ой, пардон, – улыбаюсь ядовито. – Я, конечно же, имела в виду молоко… А может, и нет… – внутри все барахлит, а я смеюсь. – Судя по твоему потрясенному личику, вкус того и другого тебе хорошо знаком. Надо же. Все-таки коуч. Или нет? Счастливая? – ненавязчиво продолжаю издеваться. А потом резко закрываю кран и, стремительно подавшись к Ломоносовой, чеканю: – У нас с Нечаевым все ништяк, так и знай. Между нами даже секретов нет. Между нами особый уровень близости. А то, что ты видишь сегодня… Ты, блядь, просто неспособна это понять, ясно?! Скоро будешь гулять на нашей свадьбе! Хочешь, можешь даже дружкой быть. Хотя нет, фух, ты ужасно скучная.

Эмилия мотает головой. Отходит, сглатывает и пытается задрать голову, чтобы уж слишком явно в грязи носом не хлюпать. По щечкам же тянутся тоненькие ручейки слез.

– Ты Егора, безусловно, цепляешь… Вся такая необычная, яркая, смелая и непокорная… Держишь в тонусе его инстинкт охотника, – отдает мне должное с достоинством, которое в моменте не может не восхитить. – Видно, что Егор горит целью тебя приручить. Пять лет горит. Но ты со своими выходками явно близка к тому, чтобы он, наконец, перегорел.

Каких только усилий мне стоит не выпустить из себя хотя бы Саню Белого.

Она бесит меня, ранит… Она пугает.

Такая отчаянная, проигравшая… Она уже ничем не рискует. А я боюсь потерять Нечаева.

– И что дальше? Подберешь его? Утешишь? Ты, я слышала, умеешь.

В ее глазах следом за болью вспыхивает злость. Такая редкая для добрейшей Эмилии Ломоносовой и такая сильная злость.

– Если он пожелает.

После такого ответа мой лоб должен врезаться в ее переносицу, рука столкнуться с боковиной башки, башка – с зеркалами… Других вариантов нет! Но в уборной каким-то чудом – вообще незаметно для меня! – оказывается Мадина. Она прихватывает мои плечи и, что-то нашептывая, выводит из опасной зоны.

– Если тебя закроют, а по второму разу уж точно закроют, Егор останется на воле. На растерзание сотен таких Эмилий. Помни об этом, ма-хорошая.

Тряхнув головой, заверяю, что пришла в себя, и бросаюсь к Усманову. Конечно, я могла бы использовать кого-то другого… Но другой мне не нужен. Мне нужен тот, из-за одного лишь существования которого у Егорыныча сворачивается в мазут кровь. Скользнув ладонями ему под руки, прижимаюсь со спины. Порхаю пальчиками по торсу и смеюсь, не позволяя сразу обернуться.