Сгребаю пальцы в кулаки. Хоть он и держит мои руки в районе запястья, мысленно просчитываю траекторию до его подбородка, а после и до носа.

– Почему ты считаешь нормальным контролировать каждый аспект моей жизни?

– А ты в моей ни хрена не контролируешь, нет?

Качаю головой и долблю:

– Зачем ты лезешь в мою работу? Ты в ней вообще ничего не понимаешь, ясно?!

– Дебилом меня считаешь? – усмехается на выдохе. Но эта усмешка сейчас как молния, прорезающая небо за миг до грома. – Твои вопросы про мой клуб, контракт, доходы – это что, блядь? Ты в мою карьеру не лезешь? Из-за тебя я отказался от Канады. Теперь хуй знает, как вообще зарабатывать буду. Не просяду ли по форме. Про повышение уровня – вообще молчу.

«Я хочу, чтобы пошел дождь…» – вылавливаю у себя в голове главную мысль. – «Просто дождь. Хочу дождь!»

Тихий, успокаивающий дождь.

Почему всегда гром???

– Ты утверждал, что в отказе от Канады я роли не играла!

– И че? Ты каждое слово мне припоминать будешь? Та ночь – это вообще до нас, ясно? – высекает с нажимом на связку «до нас».

– Ну нет же… – вздыхаю с улыбкой, которая призвана смягчить, но сама слышу, насколько ехидно звучу. – Все началось гораздо раньше. Хотя бы с клуба. Мы целовались, ты видел мою грудь… Ты, блин, подал заявление в мой институт. Ты приходил ко мне домой! И потом… Фото! Наши переписки!

Во взгляде Нечаева явные метания, но вслух он давит:

– Не в счет.

– Конечно, все в счет!

Мотнув головой, он просто отворачивается. Играя желваками, палит куда-то в зал.

– С твоим характером, – выбивает сквозь зубы, – ясен хуй, будем ругаться.

Я отшатываюсь.

– Сказал, как про недуг. Или недостаток, – шиплю, чтобы дал заднюю.

Но он смотрит мне в глаза и подтверждает:

– Все верно.

Толку, что сижу у него на коленях. В моменте так далеки, словно между нами Босфор.

«Я сейчас улыбаюсь, поражаясь тому, как засран твой мозг. Кукурузу после фузариоза не так жалко», – бомблю мысленно.

Но вслух не произношу. Сдерживаюсь во благо всем. Вообще ничего не говорю.

Егор же, явно ощутив преимущество, продолжает проталкивать свою чертову позицию по моей работе.

– Моделинг – это, в первую очередь, небезопасно. В Одессе все знают мою семью, и так как я со старта обозначил, кому ты принадлежишь, никто тебя не смеет обидеть.

– Обозначил? – цепляюсь, невольно начиная подрагивать. – Странно слышать сейчас, ведь ты тогда не хотел со мной встречаться.

– Ты же в курсе, что бывает, если пойти дальше? Знаешь подводные камни? – гасит, игнорируя мои замечания. – Какое, на хуй, «выйти на мир»??? – припоминая озвученную ранее мечту, он будто совершает над ней циничное насилие.

Я все еще держусь. Все еще контролирую себя. Все еще берегу нас.

– Нам нужен стабильный доход, – привожу разумные доводы. И тут же уточняю: – Я могла бы ездить в Азию по коротким контрактам. Или в Европу. Ну и в Киеве что-то точно найду.

– Думать забудь, окей? – отрезает Нечаев категорично. – При мне такого точно не будет.

– Может, хватит быть таким абьюзивным? У меня своя голова на плечах есть.

– И что твоя голова думает, когда родные моделей ездят по миру, чтобы собирать их остатки? Или когда очередная королева красоты оказывается в дурке, потому что за год карьеры ее имели все, у кого были бабки и хоть какой-то вес?

У меня есть сухие возражения. Конечно, есть. Просто не успеваю их озвучить.

Телефон Егора звонит. Он берет его, чтобы взглянуть на имя абонента и принять вызов. Я на автомате, без какой-либо задней мысли, просто, чтобы отвлечься, тоже смотрю на экран.

И…

Сверху падает пуш-сообщение.

Эмилия Ломоносова: Ты же не сделаешь вид, что между нами ничего не было? Я не девочка на одну ночь. То, что произошло в машине…

Рука Нечаева дергается. Он рывком убирает телефон.

Но для меня все уже рушится. Сначала внутри, а через один поспешный вздох – и снаружи.

Я застываю. Пытаюсь даже не думать. Не пропускать ни одной больной мысли. Но на волне эмоций меня носит: от отрицания до ужаса, от ужаса до ярости, от ярости до стыда, от стыда до жалости.

Только не это. Не я. Не мой Нечаев. Не Эмилия. Не она. Не она. Не он-а-а-а-а-г-хы-ы…

Обрыв. Онемение. Провал.

– Что это было? – сиплю, когда хочется орать.

Егор уже спрятал телефон, проверил все карманы, достал сигареты, ключи, зажигалку… Эта резкость, поставленные на поток движения меня пугают.

Наверное, если бы могла… Если бы могла, я бы не просто кричала. Я бы разорвала Нечаева на части, только бы лично вычистить из него Эмилию. Это хуже фузариоза. Характер я стерплю.

Он раскуривает сигарету. Затягивается. Отведя дрожащую на кончиках пальцев сигарету, вбирает в себя губы. Держит паузу, а с ней и дыхание. Густой узкой струей выдыхает. Вновь вскидывает руку. Не ко рту. Цепляет пальцами кольцо на брови, тянет. Пепел летит мне на юбку, он молча смахивает. И смотрит мне в глаза.

Мое сердце раскалывается.

Впервые ведь вижу, как закаленная, словно спекшаяся корка над магмой, радужка Верховного качается, превращаясь в болото. Болото, в котором нет ни внутренней стойкости, ни опоры для меня.

Твердь мира теряется.

– Не начинай, ок? Тебя это ни хуя не касается.

Сердце, набирая обороты, продолжает стучать, невзирая на трещины. Скрипит, фонит, коротит, но бьется. И все равно в каждом ударе я чувствую надлом и риск разлететься вдребезги.

– Не-е-ет, – растягиваю с горечью, которая уже отравила пол-организма. И задушенным шепотом прижигаю: – Так не прокатит, Егор. Что там было, м? Что было в машине? Когда?

У него дергается нерв. Тот самый, под глазом. Более легкая, едва заметная дрожь спускается рябью вниз по щеке.

– До того, как мы определились.

Смотрит прямо. Без вины и страха. Кажется, себе уверенность вернул.

А вот мне?.. Нет, я не чувствую твердости. Я не чувствую даже ног.

– Мы?

Внутри так трясет, что одно это слово, выпущенное на рваном выдохе, получается смазанным и оборванным. Каждое следующее далось бы еще тяжелее. Напряжение ведь не позволяет даже моргнуть, не то что перевести дух и взять новый разгон.

Спасает подоспевшая официантка:

– Извините, у нас не курят.

Егор молча, даже не взглянув на нее, трамбует окурок в блюдце рядом с чашкой кофе.

– Может, не будешь говорить за нас двоих? – шиплю, едва девушка, не забыв рассыпаться перед Нечаевым в благодарностях, удаляется. – Если не способен объяснить, дай сюда свой телефон. Я хочу видеть вашу переписку. Полностью.

Нечаев бледнеет. А я едва сдерживаюсь, чтобы не скривиться и не заплакать, потому как мое сердце дальше трещит.

– Ты че, совсем? – бахает с наездом, но под агрессией свистит как никогда очевидное, бурное, словно шторм, волнение. – Не дам я тебе телефон. Исключено.

Я прикладываю все силы, чтобы сохранять видимость спокойствия, тогда как внутри уже сыплюсь. Разваливаюсь, мать его, на куски.

– Что вы с Эмилией делали у тебя в машине, и когда это было, Егор? Я должна знать.

Он снова дергается. Гулко стукнув локтем по столу, касается ладонью лба. Большой палец в одной точке пульса, указательный и средний – в другой. Нервно сгребает кожу, ломая горизонтальные заломы на вертикальные.

– Да, ок, – стреляет решительно и резко. – Не вижу смысла скрывать. В ту ночь, когда мы разосрались на пляже, я был с Эмилией. Она отсосала мне. Все.

И мой контроль заканчивается. Я распадаюсь. На остатках жизни – знаете, как голова у курицы дергается, после того, как ее отрубить? – вскакиваю на ноги, сметаю со стола всю посуду, хватаю сумку и выбегаю из зала.

Все, что я чувствую в тот момент… Это даже не боль. Шок выключает ее.

Все, что я чувствую – тотальное унижение. Оно настолько велико, что я не могу разозлиться. Не могу провалиться в гнев и, доверив ему собственное выживание, врубить режим уничтожения угрозы.