– А я как раз подаренное тобой ожерелье одела! – обрадовалась Урусова. – Надо его тоже показать. Там конечно просто жемчуг, но всё‑таки нужно по правилам всё оформить.

– Тогда пошли. – я распахнул дверь, пропуская девушку в дом. – Если нужно, значит оформим.

– Крест боярский. – стоило подняться наверх, как стал слышен голос Вжебицкого, вещающего благодарным слушателям. – Взят в Новгороде в качестве добычи. К сожалению, у кого именно неизвестно. Как вы понимаете, сам я при этом не присутствовал, а прошлый владелец креста на этот счёт особо не распространялся. Лишь пару раз упоминал, что тот был пожалован за доблесть во время осады.

– Жаль, жаль, что подробностей уже не найти, но даже так этот крест имеет серьёзную историческую ценность. – в голосе Гольберга звучало удовлетворение. – Нет, Муля, я таки тебе повторяю, мы совершенно не зря отправились в эту глушь! Это же сенсация! Надо же, наследие опричника самого Ивана Четвёртого! Да тут на пару диссертаций материала будет и это мы ещё архив не трогали!

– Стоять!!! – вопль обычно тихого Самуила Моисеевича заставил всех вздрогнуть, а нас замереть в дверях. – Не шевелиться!!! Отвечайте, откуда у вас это ожерелье?!! Ну?!!

– Я подарил, – я шагнул вперёд, заслоняя испугавшуюся Алсу плечом. – Имел право…

– О каком праве вы говорите, юноша?!! – обжёг меня презрением старый еврей и буквально отшвырнул в сторону, застыв над замершей девушкой. – Это же… вы посмотрите на сохранность. А форма? Одна к одной.

– Муля, а ты видишь какой цвет⁈ – присоединился к нему Борис Исаакович. – Это же полный гарнитур! Свыше ста пятидесяти бусин единым комплектом. Я даже на вскидку не скажу, в каком музее имеется что‑то подобное!

– Я и так знаю, что ни в каком, – отрезал Левин, не отрывая взгляда от ожерелья. – Даже в Алмазной палате лежит лишь реплика, восстановленная по фрагментам. А цельное ещё ни разу не попадалось, особенно такой чистоты и размера. Боря, ты хотел сенсацию? Их есть у меня. Куда?!! Не шевелиться!

– Я только хотела снять… – Урусова снова замерла с поднятыми руками.

– Мы сами! – пухлый Борис Исаакович, весьма ловко для своих размеров оббежал девушку и мягко, даже интимно, щёлкнул застёжкой. А затем на вытянутых руках отнёс ожерелье к столу, где они вместе с Левиным и примкнувшим к ним Вжебицким склонились на ним, разглядывая каждую жемчужинку. – Нет, но какая сохранность! Какая потрясающая сохранность! А вы, девушка, его на мороз!

– Я думала, это просто жемчуг, – всхлипнула Алсу и я обнял девушку успокаивая. – Я специально не стала брать ничего золотого и с камнями.

– Жемчуг, – передразнил её Левин. – да чтобы вы знали, барышня, это легендарный северный речной жемчуг, коим Русь славилась на протяжении многих столетий! К сожалению, вот уже больше ста лет от него остались лишь воспоминания. А конкретно здесь мы видим идеальный, скатной жемчуг, округлой формы, подобранный по цвету и размеру. Со времён Петра Алексеевича существовал указ, причисляющий подобный жемчуг к собственности царского дома. Но поскольку владелец получил данное ожерелье раньше, это в разы повышает его ценность. Нет, однозначно, это лучшее из того, что мы сегодня видели. И самый ценный. Вам повезло, юноша. За данный гарнитур можно смело просить двести тысяч, а если выставить на аукцион, то и двести пятьдесят получить можно, а то и все триста. Но не советую.

– Почему? – Не знаю от чего, но названные цифры меня не будоражили. Хотя если сложить всё, что уже успели оценить смело можно было никогда больше в жизни не работать. Только вот я как‑то ещё не успел проникнуться ощущением богатства и смотрел на украшения не как на источник безумных денег, а просто как на красивые побрякушки.

– Вас проклянут все историки Союза, – с серьёзной миной закончил за товарища Борис Иосифович. – Молодой человек, если примете совет – не гонитесь за копейками. Вы и так получите огромные деньги, но если уступите часть своего наследства музеям с небольшой скидкой получите хорошее отношение исторического сообщества, а это многое значит. Особенно с вашей профессией. Вы уж извините стариков, перед тем как ехать мы навели о вас справки, и Варлаам Илларионович отзывался о вас как об очень перспективном юноше. А значит вам ещё не раз понадобятся не только наши услуги, но и историков в целом.

– Да я не против. – жадности или алчности у меня действительно не имелось. Возможно потому что слишком внезапно свалилось нежданное богатство. Может потому что я просто ещё не осознал себя человеком, запросто способным купить квартиру в любом городе Союза, даже Москве, при этом не заметив что состояние сильно уменьшилось. А может потому что с детства меня учили что счастье, оно не в деньгах, и сейчас я просто не мог осознать, насколько богаче стал. – Скажите только что именно вас интересует и уверен, мы договоримся.

– Значит так, – тут же подцепил меня под руку Гольберг, оттягивая в сторону. – Ожерелье не обсуждается. Заберём за двести, пристроим или в Русский музей или в Алмазный фонд, и те и другие заберут без вопросов. Затем перстень работы Мирзы Абдул Касима. За него пятнадцать. Это честная цена, но на аукционе, особенно за границей можно выручить вдвое больше, но оно вам надо связываться с этими жуликами? Вот и я думаю что нет. Затем боярский золотой крест, тот что пожалован за Новгород. За него тоже пятнадцать. За поясной набор из пятнадцати накладок – двадцать. Женский головной венец, жемчуг, гранаты, предварительно мы оценили в сорок. За счёт исторического контекста его цена может вырасти раза в два, но там проверять и проверять.

– Пусть будет сорок. – поспешил я успокоить ювелира. – Я не корыстен.

– А зря, зря! – тут же расплылся в улыбке Борис Исаакович. – Своя рубашка, она таки ближе к телу. Но не буду учить вас плохому. Последнее что нас интересует из этого набора – это венчальная новгородская гривна. Очень интересная работа, но к сожалению, совершенно отсоветует исторический контекст. Десять тысяч.

– Согласен. – я даже не пытался спорить или торговаться. – А что с остальным?

– Предварительную оценку мы уже провели. Без учёта монет оставшееся потянет на сто – сто двадцать тысяч. – Гольберга явно радовал тот факт, что я не стал вставать в позу и настроение у него значительно выросло. – Монеты потянут на столько же, но можно попробовать реализовать их по отдельности. Правда мороки с этим много, а выгода не такая чтобы прям значительная. Посуду вы продавать не собираетесь, я правильно понял?

– Не планировал. – мне пришлось выдержать настоящий бой с Хованом, чтобы позволить ювелирам оценить столовое серебро и то домовой вздыхал каждый раз как они приступали к новому прибору. – Оно сильно ценное?

– Если брать всё вместе потянет тысяч на двести, двести пятьдесят. – не стал лукавить старый еврей. – Сильно ценного там ничего нет, основная цена создаётся возрастом и страной происхождения. Например вон то, большое блюдо из Персии будет стоить пятнадцать чисто из‑за того, где его изготовили. Возможно, что‑то найдётся в дневниках и цена ещё вырастет. Но не факт. Однако, я понимаю, что столовое серебро – это прекрасное вложение средств на будущее. Поверьте, дети и внуки вам скажут спасибо. Однако, если вдруг у какого‑то из предметов обнаружится серьёзный исторический контекст мы бы хотели право преимущественного выкупа!

– Конечно, – я не видел причин жмотиться из‑за одного – двух стаканов. – То есть в сумме получается…

– Не спешите, юноша! – остановил меня Гольберг. – До конечной суммы ещё очень далеко. К примеру мы не брались за оценку доставшейся вам одежды, а она за счёт происхождения может иметь весьма солидную стоимость. Но это не наш профиль. А вот что нас очень заинтересовало, так это архив. Поверьте, эти вот невзрачные бумажки стоят гораздо больше чем всё золото и серебро вместе взятое. Там правда работы на пару лет целому институту, но всё же уже сейчас можно сказать, что архив мага, начинавшего как опричник Ивана Грозного, а закончившего при Петре нашем, Алексеевиче, стоит безумных денег. Однако, оценить точно без предварительной обработки его просто невозможно. Поэтому я предлагаю за всё скопом пятьсот тысяч рублей. И можете не сомневаться, ни одна бумажка не пропадёт, всё пойдёт в архивы Библиотеки имени Ленина в Москве. И там уже с ними смогут работать все желающие.