Рэйф улыбается. — Хотел бы я присоединиться к тебе там, но это твоё.

Я не отвечаю, потому что, если я заговорю сейчас, я могу потерять контроль до того, как вернусь внутрь. Всё моё тело вибрирует от ярости всего, что я потерял.

Эмма следует за мной, пока мы бежим по снегу обратно к особняку, холодный воздух разрывает мои лёгкие.

Алексей в сознании, когда мы входим в дверь подвала. Он поднимает голову в ту секунду, когда я вхожу, цепи гремят о бетонную стену позади. Кровь стекает по его лицу от того, как я избил его раньше, но его глаза всё ещё остры, всё ещё пытаются просчитать выход.

— Где Влад? — требует он.

Я останавливаюсь в нескольких футах от него, тяжело дыша. — Я не знаю.

Что-то мелькает на его лице.

— Но твои люди мертвы, — продолжаю я тихо. — Каждый чёртов псих.

Его челюсть сжимается, и уверенность падает достаточно, чтобы я увидел испуганного человека под монстром. И вдруг он выглядит жалким. Что безумно, учитывая, что когда-то он был самым ужасающим существом в мире для меня.

— Где её фото? — спрашиваю я, мой голос смертельно спокоен.

Он плюётся кровью и слюной в мою сторону, но я отступаю в сторону до того, как это касается меня. Медленная улыбка трогает мои губы, когда я залезаю внутрь куртки. В тот момент, когда я достаю предмет, оба замирают.

Маска.

Белая, испещрённая пятнами запёкшейся крови. Реликвия тёмных месяцев моей жизни.

Я поднимаю её и натягиваю на лицо, и мир сужается, как всегда. На мгновение я смотрю на Эмму, и она вздрагивает.

Это та вещь, которая почти забрала меня у неё. Демон, которого Алексей вырезал из зависимости, насилия и послушания. Версия меня, которая научилась истекать кровью и убивать для других и называть это целью.

Я ненавижу то, что эта маска символизирует. Я даже ненавижу, как легко она всё ещё мне подходит. Но сегодня она служит одной последней цели.

— Заставь это, блядь, болеть, — шепчет искажённый голос внутри моей головы.

Моя губа дёргается. Я поворачиваюсь к ублюдку, который создал её, и вгоняю кулак в его лицо. — Где. Это. Блядь.

Это заставляет его кивнуть в сторону чёрной кожаной куртки, перекинутой через металлический стул. Так что я обшариваю карманы и нахожу это прекрасное фото.

Эмма снова напрягается.

— Всё в порядке, — мягко говорю я, проводя пальцами по её щеке. — Я в порядке, Эм.

Она кивает, проверяя телефон. — Пятнадцать минут, и нам нужно убираться отсюда.

Пятнадцати минут недостаточно для того, что я хочу сделать с этим ублюдком. Но мой лучший друг умирает.

Я смотрю на столик рядом с ним и вижу шоковое устройство, лежащее там, где его оставили. Как только моя рука сжимается вокруг него, самообладание Алексея полностью ломается.

Он резко вдыхает, изображая настоящий страх.

Я останавливаюсь перед ним, держа фото Эммы перед его лицом. — Смотри.

Он избегает его; вместо этого он сверлит меня взглядом.

Внезапным движением я хватаю его за подбородок, заставляя его взгляд обратиться к фото. — Хороший мальчик.

Первый удар тока проходит через него в тот момент, когда он видит его. Его дикий крик рикошетит по стенам подвала. Его тело резко дёргается против цепей, мышцы сводятся.

Так же, как мои.

Эмма стоит безмолвно позади, одна рука плотно обхватывает её, пока она смотрит. Но теперь её лицо менее испуганное и более… готовое. Она хочет, чтобы он умер так же сильно, как и я. Я бью его током снова. И снова. Каждый крик звучит иначе, чем предыдущий. Менее… человечно.

Так я звучал?

Запах горелой кожи начинает пропитывать воздух, пока кровь капает изо рта Алексея на бетон под ним.

— Знаешь, что смешно? — тихо спрашиваю я, приседая перед ним, пока он ловит ртом воздух. — Ты потратил месяцы, пытаясь превратить меня в своё идеальное оружие. — Я хватаю его за челюсть и заставляю смотреть на меня. — А теперь посмотри на себя.

Его глаза горят ненавистью. — Ты ничто без меня.

Я смеюсь, громкий истерический взрыв звука. — Что? — Я слегка наклоняю голову. — Я не слышу тебя сквозь кровь, ублюдок.

Затем я снова бью его.

Мой кулак врезается в его челюсть достаточно сильно, чтобы разбить костяшки. Кровь разбрызгивается по полу, когда его голова отлетает в сторону, прежде чем я снова хватаю его и вбиваю обратно в стену.

Ярость поднимается слишком быстро после этого. На секунду я снова теряю себя. Я едва осознаю звуки, выходящие из меня, когда продолжаю бить его, годы боли и унижения и обусловливания обрушиваются в жестокую, неконтролируемую вещь в режиме атаки.

— Джуд. — Голос Эммы мягко прорезается.

Мой окровавленный кулак замирает в воздухе.

Я резко вдыхаю, грудь вздымается, когда реальность снова встаёт на место вокруг меня. Подвал возвращается в фокус. Я закрываю глаза на мгновение, делая один тяжёлый вдох, прежде чем снова посмотреть на Алексея.

Его почти не узнать теперь. Кровь течёт изо рта и носа, размазываясь по переду его рубашки, пока цепи на стене удерживают его прямее, чем его собственное тело. Один глаз уже заплыл, и каждое дыхание выходит из него влажным и сломанным.

Но он всё ещё смотрит на меня. Всё ещё пытается удержать власть, которая, по его мнению, у него осталась. — Ты никогда не убежишь от меня, — хрипит он, слова едва слышны сквозь частично сломанную челюсть. — Даже когда я буду давно мёртв. Ты никогда не насладишься жизнью, где я не буду преследовать твои грёбаные сны.

Слова уничтожили бы меня когда-то. Теперь они едва касаются меня. Я медленно подхожу ближе, мои ботинки скребут по бетонному полу.

Эмма остаётся рядом, наблюдая за мной усталыми глазами, которые всё равно каким-то образом успокаивают меня. Я думал, возможно, тысячу раз в этом подвале, что потерял её навсегда. Что потерял любой шанс на настоящую жизнь снова. Но глядя на неё сейчас, я вижу всё, что когда-либо хотел. Она… мой дом. Единственное, что может успокоить того демона, которого Алексей вытащил из глубин меня.

Я останавливаюсь прямо перед ним. — Знаешь, в чём была твоя проблема? — тихо спрашиваю я.

Алексей слабо смеётся сквозь кровь, но не даёт ответа.

Лёгкая улыбка трогает мои губы, но в ней нет ничего тёплого. — Твоя проблема в том, что ты потратил так много времени на превращение людей в оружие, что забыл: оружие в конце концов перестаёт заботиться о том, на кого направлено.

Что-то мелькает на его лице, и я удовлетворён тем, что в нём есть настоящий страх. Потому что он наконец понимает, что не выйдет отсюда живым.

Я хватаю его за перед рубашки и дёргаю вперёд достаточно сильно, чтобы цепи, прикрученные к стене позади, задребезжали. Его дыхание перехватывает с болью, когда я наклоняюсь ближе, мой голос становится тише. — Ты забрал у меня всё, — говорю я. — Ты почти убил Майка. Ты прикоснулся к Эмме.

Каждое слово выходит острее и безумнее.

— И теперь ты умрёшь, зная, что провалился.

Он пытается вырваться из оков, но ему некуда идти. Его дыхание учащается, как у всех, когда они понимают, что их жизнь вот-вот закончится. Он плюётся кровью на мои ноги. — Ты думаешь, убийство меня меняет то, кем ты стал, мальчик? То, кем я тебя, блядь, сделал?

Я смотрю на него долгое мгновение. — Нет, — тихо признаю я. — Но это значит, что последнее, что ты создал, — то, что тебя убьёт. Демон наконец выбирает, в кого вонзить зубы. Поэтично, да? Творение убивает своего создателя.

Нож выходит из ножен у моего бока одним плавным движением, лезвие ловит свет, когда глаза Алексея расширяются от ужаса. Я вонзаю лезвие в него достаточно сильно, чтобы из его лёгких вырвался сломанный вздох, вонзая глубоко под рёбра, пока кровь не разливается горячей по моей руке.

Его тело дёргается против цепей. Но я не останавливаюсь. Я, блядь, не могу. Я вырываю нож и вонзаю его обратно снова. И снова. Каждый удар вырывает из него ещё один ужасный звук, пока кровь не брызгает на пол.

Хотел бы я иметь больше времени. Мне нужно, чтобы он чувствовал боль. Мне нужно, чтобы он, блядь, страдал.