— О, — разбито шепчет Эмма. — Я скучаю по ней.

Я осторожно забираюсь в кровать рядом с ней, натягивая одеяло на нас обоих, прежде чем мягко взять телефон из её дрожащих рук. Я кладу его на тумбочку и осторожно притягиваю её к себе.

Эмма сворачивается в моей груди, как только устраивается, её лицо утыкается в мою шею, пока слёзы продолжают вырываться. Я целую её в макушку, пальцы мягко гладят её волосы.

— Прости, — дрожаще шепчет она.

— За то, что скучаешь по своей собаке?

Слабый смех вырывается из неё. Но даже держать её так теперь чувствуется иначе. Будто мы оба стоим среди руин себя, пытаясь вспомнить, какой была интимность до того, как выживание опустошило части нас. Мы не касались друг друга так с тех пор, как было мероприятие Алексея. Не потому, что я не хочу её. Блядь, я хочу её постоянно. Но она всё ещё выздоравливает, болит и просыпается от кошмаров.

А я?

Иногда я всё ещё чувствую запах подвала Алексея. Или чувствую руки, которых нет. Честно, если бы Эмма сказала мне никогда больше не прикасаться к ней, я бы послушал. Я бы ушёл, если бы это было нужно для её исцеления. Дни, недели, месяцы… годы. Или даже навсегда.

Одна мысль убивает меня, но я бы всё равно сделал это. Потому что я не переживу того, чтобы стать для неё ещё одним источником боли.

Эмма в конце концов затихает у моей груди, её дыхание ровное, пока моя рука продолжает двигаться по её волосам. Я смотрю в тёмный потолок долгое время после того, как она засыпает рядом. И где-то глубоко внутри я искренне задаюсь вопросом, почувствуем ли мы когда-нибудь себя нормальными снова.

Или эта повреждённая, ноющая, осторожная версия нас — всё, что осталось.

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Несколько дней спустя Леви стоит в нескольких футах, разговаривая с федеральными прокурорами, пока помощники передвигают запечатанные папки и толстые стопки документов по столам в организованные стопки. Он выглядит собранным и безупречным. Зачёсанные назад каштановые волосы, ни одной выбившейся пряди, острые голубые глаза постоянно оценивают комнату, будто он просчитывает десять исходов вперёд.

Позади меня Адела сидит рядом с Рэйфом, одна нога плотно скрещена поверх другой, её пальцы рассеянно постукивают по краю кресла, пока она наблюдает за залом суда. Хизер и Майк сидят прямо за мной с Эммой. Она дарит мне сжатую улыбку, и я отвечаю тем же. Я не хотел покидать эту кровать сегодня утром. Несмотря на то, как изменилось всё между нами в последнее время, мы всё равно тянемся друг к другу во сне. Я просыпаюсь среди ночи и нахожу свою руку на ней, или её прижавшейся к теплу моей спины.

Судебный пристав тяжело закрывает одну из боковых дверей, и резкий звук эхом разносится по комнате достаточно громко, чтобы Эмма вздрогнула.

Я наклоняюсь к ней, понижая голос. — Ты в порядке?

Она слишком быстро кивает. — Ага.

Прежде чем я поворачиваюсь на своём месте, я вижу, как репортёры перешёптываются. Это несмотря на неоднократные предупреждения судьи об ограничениях на разглашение информации, касающейся жертв торговли людьми и засекреченных улик, связанных с московским расследованием. Большинство имён до сих пор не были обнародованы. Включая имена Влада и Хенрика. Пока что, во всяком случае.

Леви наконец возвращается к столу рядом со мной, кладя ещё одну толстую папку, прежде чем расстегнуть пиджак и сесть. — Сегодня в основном будет продолжение предоставления доказательств, — тихо говорит он.

Я безучастно смотрю в пустоту. — Звучит увлекательно.

Его глаза на мгновение мелькают ко мне. — Постарайся не выбесить сотрудников федерального суда, Джуд.

Время ведёт себя странно внутри залов суда. Оно растягивается, пока секунды не становятся невыносимыми, затем полностью сжимается, пока часы не проходят вспышками, которые едва связываются в памяти. Многое чувствуется так с тех пор, как Москва. Я едва чувствую себя человеком большую часть времени. Все мы выглядим так, кроме Рэйфа и Аделы, потому что они имеют дело с насилием каждый день и называют это бизнесом.

Каждое доказательство складывается вместе, пока Леви демонстрирует обвинения, один осторожный слой за раз. Обвинение пытается снова и снова представить меня как активного участника организации Алексея и Нолана вместо того, кем я был на самом деле, но Леви парирует каждый аргумент почти без усилий. То, что Адела и Нико смогли восстановить с флешки Нолана, спасает мою задницу.

Я сижу и слушаю, как незнакомцы объясняют моё насилие через юридическую терминологию, пока моё колено бесконтрольно подпрыгивает под столом. Это похоже на просмотр вскрытия моей собственной жизни.

Время от времени я засовываю руку в волосы и смотрю на Эмму, просто чтобы заземлиться. Потому что часть меня всё ещё ждёт, что кто-то просто встанет и скажет это.

Монстр. Убийца. Психопат. Трус. Демон.

Эмма даёт показания лишь недолго. Леви тщательно подготовил её заранее, сказав отвечать кратко, но слышать её голос заставляет моё сердце болеть.

— Да, — тихо говорит она, когда её спрашивают о контроле Нолана над нашей средой. Её пальцы нервно переплетаются на коленях, прежде чем она заставляет себя продолжить. — Нолан контролировал каждый аспект жизни Джуда. Я видела, как Джуд боялся Нолана. — Она замолкает. — Он был убийцей. И много кому угрожал.

В комнате тихо, пока мы слушаем. Адела упомянула, что лучше всего будет представить всё так, чтобы Нолан был ответственен за все убийства, которые я совершил в Штатах. А когда он стал небрежным и разозлил Алексея в Москве, его убили. А затем меня забрали как его новое ценное достояние.

Нолан — мёртвый козёл отпущения.

Эмма сглатывает. — Мне было слишком страшно говорить. Потому что Нолан знал, кто я, и мог убить меня. Джуд защитил нас, уехав с ними в Россию. Но я… — она замолкает. — Я не могла отпустить его. Поэтому мы отправились искать его, не подозревая, что Алексей хуже, чем Нолан когда-либо был.

Что-то в том, как она это говорит, заставляет весь зал замереть.

Я опускаю взгляд, челюсть сжимается так сильно, что может треснуть.

Позже вызывают Аделу, она держится с той же уверенностью, что и всегда. Рэйф смотрит на неё всё время, его пальцы медленно барабанят по бедру, пока она говорит.

Восстановленные файлы представляются постепенно. Имя Влада всплывает снова и снова в документации, каждое упоминание уводит зал суда всё дальше от нарратива, который изначально построили СМИ вокруг меня. Потому что внезапно это уже не о музыканте, публично срывающемся.

Это о системе, построенной на принуждении, убийствах, шантаже и психологическом доминировании. Алексей перестаёт быть мёртвым преступником в заголовке и становится тем, кем он был на самом деле:

архитектором.

Роль Нолана тщательно перестраивается в рамках этой структуры. Не невиновный. Но манипулируемый, нестабильный, используемый как оружие, когда полезен, и отбрасываемый, когда необходимо. Человек, сформированный как посредник и щит, пока Алексей сохранял дистанцию от прямого разоблачения.

Я смотрю на свои руки, пока юридический язык оборачивается вокруг мёртвых. Затем Адела говорит то, что снова меняет всю комнату.

— Есть ещё одно доказательство, — спокойно говорит она.

Леви наклоняет подбородок, поворачиваясь, чтобы взять что-то у Майка. Его телефон.

Я прищуриваюсь на него, когда Леви подходит к трибуне. — Что это? — спрашиваю я.

Майк просто вздыхает, его голубые глаза опускаются к полу. — Прости, что скрывал это от тебя.

Я наклоняю голову. — Что ты…

— Это было восстановлено до столкновения, — говорит Леви, его взгляд сталкивается со взглядом Майка. — Частная запись от человека, который теперь мёртв.

Я замираю.

Нет. Не может быть.

Статический треск, мягко проходящий через динамики зала суда, заставляет что-то холодное медленно скользить по позвоночнику. Никто не двигается и даже, кажется, не дышит. Через комнату репортёры застыли над блокнотами.