Хизер замирает рядом.

Врач медленно выдыхает, прежде чем говорить. — Её прооперировали, — тихо говорит он. — Нам удалось извлечь пулю и остановить кровотечение. Однако…

В комнате внезапно слишком шумно. Слишком много людей говорят, когда мне нужно услышать, что он говорит.

Врач на мгновение смотрит на планшет в руках, прежде чем снова поднять взгляд на нас. — Следующие несколько часов критичны, — тихо говорит он. — И были осложнения.

Дыхание покидает меня, будто меня ударили в грудь. — Какие осложнения? — спрашиваю я, но мой голос едва слышен.

Врач колеблется. И это колебание — самая ужасающая вещь, которую я когда-либо видел. — Нам нужно поговорить наедине.

ДЖУД ГРЕЙВЗ

— Можно мне её увидеть? — сразу спрашиваю я, мой голос грубый, почти не похожий на мой.

Врач колеблется всего секунду, прежде чем кивает раз. — Ненадолго.

Облегчение и ужас бьют меня одновременно. Потому что если я могу её увидеть, значит, она жива. Но это также значит, что она ранена достаточно серьёзно, и я должен подготовиться к тому, что ждёт за этими дверями.

Хизер сразу двигается рядом. — Я пойду с тобой.

Я смотрю на неё, и на мгновение вижу только кровь. Кровь Майка, пропитавшая перед её рубашки, кровь Эммы, засохшая на рукаве. Её лицо истощено под люминесцентным светом больницы, глаза опухшие от часов плача, но она всё ещё выглядит готовой встать и нести весь мир на плечах, если её попросят. Это то, что медсестра делает для нас каждый день.

Моё горло сжимается. — Ты можешь… — Я замолкаю, пытаясь успокоить голос. — Ты можешь сначала пойти к Майку? — Слова почти убивают меня, потому что я знаю, что значит просить её об этом.

Выражение Хизер мягко сжимается.

— Ему не стоит просыпаться одному, — шепчу я.

На секунду она просто смотрит на меня. Её карие глаза изучают моё лицо так интимно, как она никогда не делала со мной. Затем она кивает. — Ты единственный человек, ради которого я выберу её вместо себя.

Я сразу отвожу взгляд, потому что не хочу снова плакать.

Хизер обнимает меня, несмотря на кровь, всё ещё пятнающую нашу одежду. Я держу её, зажмуриваясь на одно короткое мгновение. — Иди к нашей девочке, — шепчет она. Затем она отстраняется и исчезает в противоположном коридоре к палате Майка, не оглядываясь.

Я стою там ещё секунду, глядя ей вслед.

Где-то дальше по коридору спокойный голос Леви тихо звучит сквозь русские акценты, пока Нико и Киран помогают переводить офицерам. Я улавливаю обрывки слов. Расследование, свидетель, травма и самооборона. Я знаю, что мне скоро придётся столкнуться с этим дерьмом, но ничто не так важно для меня сейчас, как моя Эмма.

Врач мягко касается моей руки, направляя меня к её палате в реанимации. Путь по коридору кажется бесконечным. Каждый люминесцентный свет над головой ярче, чем должен быть. Я смотрю на свои руки, пока мы идём. Кровь исчезла с кожи. В основном. Но под ногтями всё ещё есть засохшее красное.

Кровь Алексея.

Кровь Эммы.

Осознание бьёт так сильно, что я почти останавливаюсь и падаю. Одна принадлежала человеку, которого я ненавидел больше всех в этом мире. Другая принадлежит женщине, которую я люблю достаточно, чтобы отдать за неё жизнь. И каким-то образом они запутались под моими ногтями в ночи, которая будет преследовать меня до самой смерти.

Врач замедляется у двери, прежде чем тихо отойти в сторону. Он позволяет мне собраться, а затем я толкаю дверь. И сразу… я чувствую, что нахожусь в фильме ужасов, который не должен быть моей жизнью. Который никогда не должен был быть её. Я снова и снова прокручиваю в голове, как должен был просто захлопнуть дверь перед её лицом, когда она пришла искать меня снова, и просто убежать с ней, оставив наши жизни позади.

Но жизнь не всегда как в кино. Глупо рвать себя на части из-за гипотетического, которое никогда не было возможным… но с тех пор, как мы снова в жизни друг друга, я просто продолжал разбивать ей сердце. Был ли я всегда обречён делать это с ней?

Эмма лежит неподвижно под белыми больничными одеялами. Машины тихо гудят вокруг неё, мягкие, ритмичные сигналы заполняют комнату.

Трубка в её горле.

Я шатаюсь, внезапно нуждаясь в чём-то, чтобы удержать себя прямо. Проходит несколько мгновений, прежде чем я понимаю, что схватился за самого врача. Он любезно жестом показывает мне сесть на стул рядом с её кроватью. И когда я опускаюсь на подушку, я чувствую, как моё сердце увядает ещё немного от ущерба, который вижу. Кто-то такой красивый и добрый никогда не должен переживать это. Никогда не должен выглядеть так или чувствовать что-то, кроме безусловной любви.

Я покажу ей. Я проведу остаток своих дней, показывая ей, как что-то такое драгоценное можно так яростно любить. Если бы я мог разрезать своё тело и предложить свою душу, чтобы она жила, я бы, блядь, сделал это.

Синяк на стороне её лица, где Алексей ударил её раньше. Её кожа бледна под тусклым светом, волосы разметались по подушке тёмными волнами. На одну ужасную секунду она даже не выглядит как кто-то, кто снова проснётся.

В груди сжимается так сильно, что физически больно дышать, когда моя рука находит её. Они тёплые, слава богу. Но её пальцы не сжимаются в ответ. Я опускаю голову на наши соединённые руки, прижимаясь лбом к ним, пока глаза снова горят.

Врач заходит дальше в комнату, мельком взглянув на Эмму, прежде чем снова посмотреть на меня. — Мисс Истон потеряла значительное количество крови до прибытия. Во время операции её сердце ненадолго остановилось.

Я даже не могу говорить. Я просто смотрю на него, пока моя рука сжимается вокруг руки Эммы.

— У неё была клиническая смерть на столе на короткое время. Нам удалось успешно реанимировать её, но из-за травмы, которую перенесло её тело, мы приняли решение поместить её в медикаментозную кому.

Мой мозг физически не может обработать слова достаточно быстро.

Клиническая смерть.

Её сердце остановилось.

Мой взгляд снова возвращается к Эмме, паника поднимается в горло. Она выглядит точно так же, как три секунды назад, но теперь каждая машина вокруг неё кажется пугающей вместо обнадёживающей. — Когда она проснётся? — спрашиваю я.

Врач колеблется. — Мы не знаем, — признаётся он. — Некоторые пациенты просыпаются довольно быстро после снижения седации. Другим требуется больше времени, особенно после тяжёлой травмы.

Ужасное давление нарастает за грудиной. — Так вы говорите, что не знаете, когда она вернётся ко мне. — Слова выходят тише, чем я хочу.

Врач не поправляет меня. — Она стабильна сейчас, — говорит он вместо этого. — Это хороший знак. Но вы правы. Мне жаль.

Стабильна. Я ненавижу это слово. Потому что стабильна всё ещё значит, что это могут отнять у меня. Мне внезапно становится дурно, когда я снова смотрю на Эмму, на аппарат ИВЛ, дышащий за неё, на синяки на её лице, на её руку, безжизненно лежащую в моей. Несколько часов назад она кричала моё имя в горящем особняке. Теперь она безмолвна, застыла где-то, куда я не могу последовать.

Врач изучает меня ещё мгновение, прежде чем снова заговорить, мягче на этот раз. — Говорите с ней. Слушание знакомых голосов может помочь больше, чем люди осознают. Если вам что-то понадобится, позовите одну из медсестёр.

Затем он тихо покидает комнату, и я остаюсь с ней один.

— Ты вымотала меня до смерти, — дрожаще шепчу я.

Машины отвечают вместо неё.

Я тяжело сглатываю, прежде чем наконец заставить себя снова посмотреть на неё. — Я знаю, что ты не слышишь меня, — тихо шепчу я, большой палец осторожно гладит её костяшки, — но я всё равно буду говорить, потому что, если я не буду, я думаю, что действительно могу сойти с ума.

Мой смех выходит сломанным. Я смотрю на её лицо долгое мгновение, прежде чем снова заговорить.

— Знаешь, в зале ожидания, пока я сидел с Хизер… я вспомнил кое-что. — Я улыбаюсь про себя. — Помнишь тот ресторан за Портлендом? — тихо спрашиваю я. — Та паршивая круглосуточная забегаловка с мигающей вывеской, куда мы ездили после похода?