Мы остаёмся так надолго, переплетённые, наше дыхание медленно синхронизируется. Я чувствую влажность его волос у своей щеки, твердость в его мышцах, тепло его внутри меня.

Я провожу пальцами вверх и вниз по его позвоночнику, чувствуя себя более удовлетворённой, чем за последние месяцы. Он целует меня в плечо, его губы задерживаются на коже.

— Ты в порядке? — тихо спрашивает он, его голос приглушён. — Я не сделал тебе больно?

Я улыбаюсь, целуя его в висок. — Я в порядке.

Он поднимает голову, чтобы посмотреть на меня, его ореховые глаза мягкие. — Думаю, я смогу это сделать. — Он замолкает. — Остаток суда. Пока ты рядом.

Я целую его идеальные губы. — Я всегда здесь.

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Три месяца спустя

Дождь тихо стучит по окнам кабинета доктора Мерсера этим серым орегонским послеполуднем. Мой мозг продолжает пытаться перевести этот звук в паттерны. Шаги. Всегда, блядь, шаги в том проклятом подвале.

Я замечаю, что делаю это, на середине, и заставляю челюсть разжаться. В комнате пахнет кофе, и этот запах, вероятно, заставил бы большинство людей расслабиться. На дальней стене стоит книжный шкаф, забитый учебниками по психологии и потрёпанными романами, рядом мягко светится лампа, а на подлокотнике дивана, на котором я сижу, аккуратно сложено вязаное одеяло. Наверное, чтобы люди чувствовали себя в большей безопасности.

Я ни разу к нему не притронулся.

Моё колено не перестаёт подпрыгивать, пока я сижу, наклонившись вперёд, локти на бёдрах, пальцы крепко переплетены.

Доктор Мерсер замечает всё, но не всегда обращает на это внимание. — Ты уже в третий раз смотришь на окно за последнюю минуту, — спокойно говорит он из кресла напротив.

Мой взгляд отрывается от залитого дождём стекла. — Я знаю.

— Ждёшь кого-то?

— Нет. — Я выдыхаю через нос, рассеянно поглаживая большим пальцем шрам на ладони. — Мой мозг просто… ищет выходы. Везде, куда бы я ни пошёл, я ищу выходы.

Он кивает раз, будто это имеет смысл.

В этом и заключается странность терапии. Я постоянно ожидаю, что он будет шокирован, когда я открываю рот. Возможно, даже осуждение, ужас или видимое изменение, когда он осознаёт, с кем именно сидит.

Но доктор Мерсер никогда не выглядит шокированным.

— И как прошла неделя с кошмарами? — спрашивает он.

Я откидываюсь на подушки дивана. — Лучше.

— Другой вид «лучше» или настоящий «лучше»?

Я тихо фыркаю вопреки себе. — Другой вид.

— Объясни.

Я смотрю на свои руки несколько секунд, прежде чем ответить. — Теперь я сплю дольше. — Мой голос выходит грубее, чем я хотел. — Но когда я просыпаюсь, иногда я не знаю, где я. — Я тяжело сглатываю. — Эмма говорит, что я паникую до того, как полностью просыпаюсь. Она старается успокоить меня.

Его выражение остаётся ровным. — Ты помнишь эпизоды после?

— Части. — Я слегка пожимаю плечами. — Обычно я думаю, что кто-то в доме. — Моя челюсть сжимается. — Или думаю, что она ушла.

— А тяга?

Вот оно. Проклятие моего существования.

Я медленно провожу рукой по лицу, прежде чем ответить. — Всё ещё есть.

— Насколько сильная?

— Зависит от дня.

— Это не ответ.

Мои губы слегка дёргаются. — Если день тяжёлый, я ловлю себя на желании сбежать.

— Но ты всё ещё на субоксоне, — добавляет он.

Я киваю раз, прежде чем снова уставиться на свои руки. Бинтов больше нет, но иногда я всё ещё клянусь, что чувствую кровь Алексея, сохнущую под ногтями. Его и Эммы. Ненависть и любовь, запертые вместе на моей коже.

— После кошмаров хуже, — признаюсь я в конце концов. — Или, когда слишком тихо.

— Почему тихо?

Я думаю об этом, потому что он ждёт настоящих ответов, а не удобных. Я усвоил это с этим человеком.

— Когда всё было плохо… — Моё горло слегка сжимается. — Я всегда знал, что мне нужно делать дальше. Выжить. Защитить кого-то. Солгать. Сбежать. Что угодно. — Я смотрю на дождь. — Теперь я просыпаюсь по утрам, варится кофе, Эмма читает на диване, а океан за окнами, и ничего ужасного не происходит.

Доктор Мерсер молчит.

— И это должно быть приятно, — мягко говорю я. — Но иногда это просто вызывает у меня тревогу.

— Почему?

Мои пальцы сжимаются вместе. — Потому что я продолжаю ждать, что что-то разрушит это. Когда я в последний раз позволил себе быть с ней, всё развалилось, и это чуть не убило нас обоих.

Слова тяжело ложатся между нами.

Доктор Мерсер откидывается на спинку стула, изучая меня с тем же спокойствием, которое медленно становится для меня знакомым. — Ты потратил годы на то, чтобы тренировать свою нервную систему выживать в нестабильности, — осторожно говорит он. — Мир теперь кажется незнакомым. Твой мозг интерпретирует незнакомое как опасное.

Я тихо смеюсь, но в этом нет ничего смешного. — Это мрачно.

— Это временно.

— У меня всё ещё бывают эпизоды дереализации. Я иногда диссоциирую, — тихо признаюсь я. — Обычно в толпе. Или в ресторанах. — Я тру челюсть. — Иногда Эмма замечает это раньше меня.

— И что она делает?

Напряжение в плечах немного отпускает при мысли о ней. — Она прикасается ко мне. Просто маленькие вещи. Моя рука. Моя шея. Она продолжает говорить, пока я не возвращаюсь.

Доктор Мерсер медленно кивает. — Звучит как заземление. Помогает и то, что она тоже терапевт.

— Ага. Женщина, с которой она владеет бизнесом, помогает ей со многими её собственными травмами.

— Ты упоминал по телефону, что думал о встрече с семьёй?

У меня скручивает живот. — Ага.

— И как это ощущается?

— Ужасно.

Он ждёт.

Я засовываю руку в волосы достаточно сильно, чтобы потянуть пряди. — Они видели всё в интернете до того, как выяснилась правда. И даже после… — Я слабо смеюсь. — Как мне, блядь, сидеть напротив матери после всего этого? Я… убивал людей.

— Думаешь, они будут видеть тебя иначе?

— Я знаю, что будут.

— Правда?

Вопрос бьёт сильнее, чем я ожидаю. Я снова наклоняюсь вперёд, предплечья на бёдрах. — Я… я не знаю, кто я, когда не выживаю, — признаюсь я наконец. Признание оставляет меня странно пустым.

Доктор Мерсер тихо смотрит на меня мгновение, прежде чем ответить. — Ты учишься, Джуд.

К тому времени, как я покидаю кабинет час спустя, дождь смягчился до тумана, стелющегося вдоль побережья Орегона. Мой мотоцикл ждёт у обочины, чёрная краска всё ещё влажная от погоды. Я купил его практически сразу, как только смог, жаждая свободы, которую он даёт. Когда я на нём, мне лучше. Эмма всё ещё немного нервничает из-за езды, но я когда-нибудь посажу её.

Я надеваю шлем и перекидываю ногу через байк. Прежде чем повернуть ключ, я смотрю на горы, обрамляющие город. Я свободный человек теперь. По-настоящему.

Меня оправдали по всем обвинениям. Влада и Хенрика арестовали, а Нолан стал мёртвым козлом отпущения, которого все искали, взяв на себя вину за большинство убийств, которые я на самом деле совершил. Торговая империя Влада рухнула, и бесчисленные женщины и девушки были вытащены из этого кошмара живыми.

Рэйф говорил мне больше одного раза, что всегда может похитить Влада и Хенрика, отвезти их обратно в свой домик в России и позволить мне закончить работу самому.

Я был соблазнён.

Блядь, я был соблазнён.

Но впервые в жизни я не хочу продолжать оглядываться назад. Я хочу смотреть вперёд. Рэйф — безумный ублюдок, который убивает так же небрежно, как большинство людей пьют кофе. Это его жизнь. Не моя.

По крайней мере, не теперь.

Так что то, что они сели пожизненно, для меня достаточно. Правда в том, что всё ещё есть моменты, когда я чувствую, как тот старый голод шевелится под кожей. Иногда я ловлю себя на жажде насилия и ненавижу, как знакомо это чувствуется. Я не знаю, почему оно всё ещё здесь, и я знаю, насколько это пиздецово звучит. Доктор Мерсер, вероятно, устроил бы фурор, если бы я когда-нибудь признался в этом вслух.