Жар следует за его ртом вниз по моему горлу, разворачивая меня дюйм за дюймом. Его большой палец впивается в моё бедро достаточно сильно, чтобы удержать меня на месте, пока другая рука исчезает под моим платьем.

— Джуд, — выдыхаю я, мой голос дрожит.

— Скажи мне ещё один факт, — шепчет он у моей ключицы. — Теперь мне любопытно про этих гепардов.

— Я не могу д — думать.

— Попробуй.

Его рука движется по моему бедру, кончики пальцев касаются края моего белья. Я задыхаюсь, ноги сжимаются вокруг него. — У… у них есть пятна.

Он смеётся у моей кожи. — Достаточно хорошо.

Его пальцы цепляются за моё бельё, отодвигая его в сторону. Прохладный воздух касается меня, и он замирает, пока его язык движется против моего. Через мгновение его пальцы скользят вперёд, касаясь того места, от которого я вздрагиваю. Я стону ему в рот, звук проглатывается поцелуем.

Он задирает моё платье выше бёдер, выше, пока оно не собирается у талии. Бледный лунный свет заливает мою кожу. Он смотрит на меня сверху, выражение такое напряжённое, что моё сердце спотыкается. Затем он наклоняется, целуя меня снова, пока два пальца входят в меня, вырывая резкий вздох. Он медленно раскрывает меня, потому что должен. И когда он наконец входит в меня, он не торопится, позволяя мне чувствовать каждый дюйм. Растяжение — это идеальное, обжигающее наполнение, от которого моя голова падает назад.

Его толчки глубокие, каждый продвигает моё тело глубже в песок. Его руки опираются по обе стороны от моей головы, его рот касается моей шеи, ключицы, губ. Я встречаю его каждое движение, мои руки сжимают его спину, чувствуя движение мышц под пальцами. Он слегка корректирует угол, и вдруг давление оказывается именно там, где нужно.

Всхлип срывается с меня, когда я смотрю на взрывающиеся цвета в небе над его загорелым плечом.

Он смотрит на моё лицо, зная, что делать, чтобы сломать меня. Он целует меня снова, его язык во рту, дыхание в лёгких. — Я люблю тебя, — шепчет он, слова теряются между нашими губами.

Это слишком много. Слова, ощущение его внутри, прерывистые звуки. Моя кульминация нарастает с каждым толчком. Я чувствую, как его мышцы напрягаются, движения становятся менее контролируемыми. Боже, я люблю его таким. Когда он теряет контроль только для меня. И после ещё нескольких глубоких движений бёдер я вскрикиваю, моё тело трясётся под ним. Он погружается в меня в последний раз и замирает, его тело напрягается. Его голова падает на моё плечо, когда он наполняет меня.

Переводя дыхание под его тёплым, мускулистым телом, я улыбаюсь. — Я тоже люблю тебя, — говорю я.

Его губы находят мои снова, его тело входит в меня ещё раз. — Я знаю, что любишь, Эм.

ЭММА ИСТОН

В подвале полумрак, освещённый только мягким свечением мониторов, когда я спускаюсь туда на следующее утро.

Джуд теперь на боку, лицом к стене. Простыни спутаны вокруг его ног, влажные от пота. Его плечи поднимаются и опускаются неровно, дыхание сбивается каждые несколько секунд, будто его тело постоянно забывает, как правильно дышать. Прошло несколько дней после спасения. И всё ещё так же плохо.

Рэйф стоит ближе всех к мониторам, руки скрещены, совершенно неподвижен. Он смотрит на экран так, будто уже видел подобное раньше. Возможно, много раз. Майк прислонился к стене в нескольких футах, челюсть сжата, глаза прикованы к лучшему другу. Хизер тихо наблюдает рядом со мной.

— Первая неделя — самая тяжёлая физически, — говорит Рэйф, взглянув на меня через плечо. — Опиоидная ломка достигает пика примерно на третий-пятый день. Боль. Рвота. Бессонница. Перепады температуры. Его тело пытается перезагрузиться без наркотика.

Как по команде, Джуд шевелится на экране, его рука слабо скользит по матрасу, прежде чем снова впиться в простыни.

Мои пальцы дёргаются по бокам.

Рэйф продолжает: — Мет — другое дело. Это психологическое. Депрессия. Паранойя. Агрессия. Эта часть длится дольше.

— Адриана упоминала, что он уже переживал ломку от мета у Алексея, — добавляет Майк. — Он не принимал его, когда был в ловушке с ней, из-за… физических эффектов. Так что я не думаю, что мет всё ещё в его системе.

Моё сердце сжимается. Я знаю, что это значит. Он не хотел чувствовать возбуждение рядом с ней, потому что именно это делает мет. Он может сделать людей очень сексуальными и заставить принимать ужасные решения. Даже когда он был вдали от меня… он никогда по-настоящему меня не забывал.

Рэйф тихо выдыхает. — Субоксон помог бы облегчить симптомы опиоидной ломки.

— Он не примет его, — бормочет Майк. — Я продолжаю пытаться. Он безумен, потому что если бы мне предложили любое облегчение, я бы проглотил его сразу.

— Можно подумать, — говорит Рэйф. — В любом случае, мы не можем заставить его.

Мои глаза резко обращаются к нему. — Мы можем попробовать снова.

— Если ты будешь давить слишком сильно, — ровно говорит Рэйф, наконец поворачиваясь ко мне, — ты укрепишь обусловливание.1 Он должен выбрать сам. Ты должна это знать, дорогой терапевт.

— Я знаю. — Я скрещиваю руки, мой разум лихорадочно работает. — Хорошо. Мы должны переобусловить его реакцию на меня. Кроме ломки, я его самая большая непосредственная угроза, так сказать. Сейчас я равна боли для него из-за того, что сделал Алексей. Похоже, методы Павлова2.

Майк вздыхает в кулак. — Как ты думаешь, мы можем перепрограммировать его разум насчёт тебя?

Я медленно выдыхаю, пытаясь успокоить голос. — То, что Алексей сделал с ним, — чистое обусловливание. Он взял что-то хорошее, — я морщусь. — Что-то безопасное… и соединил это с болью, пока Джуд не перестал видеть разницу. — Мои пальцы сжимаются по бокам. — Поэтому мы не выбиваем это из него. Мы заменяем это. Медленно. Мы заново вводим триггер без наказания, без страха… пока его мозг не начнёт понимать, что это больше не опасно. — Я сглатываю. — Это должно быть последовательно. Или мы рискуем сломать его ещё больше.

Рэйф медленно кивает. — Контробусловливание3.

Я не отвожу от него взгляда. — Именно.

— Это не простой процесс, — говорит он.

— Я в курсе.

— Он будет срываться.

— Я знаю.

— Он будет говорить тебе вещи, которые должны оттолкнуть тебя.

В груди сжимается. Я думаю о его голосе.

«Я хочу, чтобы ты ушла».

Я проглатываю это. — Мне всё равно.

Майк издаёт тихий, разочарованный вздох. — Тебе не должно быть всё равно.

Я наконец смотрю на него. — Ты хочешь вернуть его или нет?

Это бьёт его сильно, его мышцы напрягаются. — Конечно, хочу, — бормочет он.

— Тогда позволь мне сделать это.

— Нам, вероятно, придётся чередовать Эмму, Майка и, как бы тебе это ни нравилось, Адриану, — предлагает Рэйф. — Она была всем, что он знал какое-то время. Они связаны через эту травму.

Я выравниваю дыхание. — Я тоже это знаю.

Хизер шевелится рядом, её голос мягче. — Эмма, пожалуйста, будь осторожна. Это касается и тебя.

Я качаю головой. — Нет. Не касается.

Раньше касалось. Раньше это было о том, что я чувствую. Я всегда была той, кто ставил осторожность и самообладание на первое место. Но та версия меня сейчас не существует.

— Это о том, чтобы он выжил, — говорю я, поворачиваясь к Майку. — И если мне придётся сломать себя, чтобы это случилось, я это сделаю. Мы плакали об этом. Теперь время это изменить. Я сделаю для него всё, и ты это знаешь.

Майк на мгновение закрывает глаза, будто это физически больно ему слышать.

Рэйф реагирует иначе. Он просто изучает меня, затем кивает. — Хорошо, — говорит он. — Тогда сделаем это правильно. Веди, терапевт.

Я выдыхаю, мои плечи расслабляются.

Майк шевелится. — А если он не отреагирует на это?

Рэйф снова смотрит на экран. Джуд теперь перевернулся на спину, его рука закрывает глаза, грудь поднимается неровно. — Тогда мы продолжим, — говорит он. — Пока не отреагирует. В конце концов, он отреагирует.