— Эмма, — шепчет она.

— Хорошо, — сразу отвечает медсестра, улыбаясь с заметным облегчением. — А ты знаешь, где ты?

Ещё одна пауза. — Больница.

— Да, — тихо говорит медсестра. — Очень хорошо. С тобой много людей. Людей, которые очень сильно тебя любят.

Это заставляет меня улыбнуться.

Выражение Эммы смягчается, и она смотрит на меня.

Медсестра заканчивает проверки, бросив последний взгляд на мониторы, когда отходит от кровати. — Она чувствует себя лучше, чем я ожидала, — говорит она почти себе, прежде чем снова посмотреть на Эмму с маленькой, обнадёживающей улыбкой. — Ты очень сильная. Приятно видеть тебя проснувшейся.

Эмма дарит едва заметную улыбку в ответ. — Я могу скоро увидеть Хизер? — спрашивает она, её голос тихий, но более чёткий. — Она моя лучшая подруга.

Медсестра кивает без колебаний. — Да. Скоро. Она очень близко.

Облегчение мелькает на лице Эммы, и я тянусь к телефону, моя рука всё ещё нестабильна, когда я печатаю сообщение Хизер, что Эмма очнулась.

Медсестра теперь полностью отступает, её присутствие смягчается у двери. — Я дам вам немного времени, — говорит она, задерживаясь на пороге. — Но не слишком много. Ты тоже должна отдыхать.

Затем она уходит, дверь тихо закрывается за ней. Я опускаюсь обратно в кресло у её кровати, стараясь не нарушить хрупкую близость, которую мы восстановили, моё колено легко касается матраса. Мой телефон почти сразу снова вибрирует.

Хизер

Я уже иду.

Дыхание медленно покидает меня, и я снова смотрю на Эмму. Её глаза всё ещё на мне, тяжёлые от истощения, но теперь яснее. — Хизер уже в пути, — тихо говорю я.

В течение следующих нескольких минут дверь снова открывается, и Хизер входит. Она двигается быстро, но не безрассудно, к кровати Эммы.

— Эм… — Её голос ломается на середине имени. Она достигает кровати и замедляется достаточно, чтобы не потревожить ничего, её руки зависают, прежде чем она наконец касается руки Эммы. — О боже, — выдыхает она, смеясь и плача одновременно, её лоб на мгновение опускается к плечу Эммы. — Я так рада тебя видеть.

Я предлагаю им пространство, вставая со стула и отступая достаточно, чтобы Хизер могла занять моё место. Хизер смотрит на меня, и на секунду её рука тянется ко мне. Она сжимает моё запястье так, что говорит всё, что не нужно произносить.

Затем она поворачивается обратно к Эмме. — Клянусь богом, — говорит она, быстро вытирая лицо. — Ты никогда больше не сделаешь этого со мной.

Эмма издаёт слабый, дрожащий вздох, который мог бы быть смехом, если бы у неё были силы.

Хизер пододвигает стул ближе и садится. — Майк в порядке, — сразу выпаливает она. — С ним всё будет хорошо.

Глаза Эммы закрываются, облегчение разливается по её лицу.

— И Рэйф тоже, — быстро добавляет Хизер. — Он ранен, но с ним всё в порядке. Все выбрались.

Слова оседают, прежде чем она внезапно колеблется, её взгляд падает на пол. И я вижу это на её лице. Осознание того, что нет, не все из нас выжили.

Эмма ничего не говорит. Она просто дарит маленький, усталый кивок, понимая без слов. Но её глаза на мгновение мелькают ко мне, и моя грудь болит достаточно сильно, что я должен отвернуться, прежде чем потеряю контроль над лицом.

Хизер наклоняется, целуя Эмму в лоб. — Я люблю тебя, — шепчет она. — И ты не избавишься от меня. Никогда. Мы будем теми раздражающими людьми, которые живут слишком близко и делятся всем.

Губы Эммы слабо дёргаются.

Хизер шмыгает носом, затем добавляет твёрже: — Нам честно стоит просто купить большой дом и жить всем вместе.

Я тихо смеюсь. — Ну, — хрипло говорю я, всё ещё стоя за стулом, — мы с Майком точно профинансируем это.

Хизер смотрит на меня через плечо, глаза всё ещё влажные, но светлее. — О, ты точно заплатишь за это после всего.

Эмма издаёт маленький, разбитый смех, который на середине превращается в гримасу, и я сразу снова подхожу ближе, не думая.

Затем её взгляд поднимается ко мне, и это почти заставляет меня упасть на колени. — Наш дом у океана? — шепчет она.

Моё горло сжимается, и я киваю, не в силах довериться голосу, когда тепло заливает грудь. — Конечно, — выдавливаю я наконец, и слеза уже скользит по моей щеке до того, как я осознаю, что она там.

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Две недели спустя

Я искренне не думал, что когда-нибудь вернусь в Штаты. Нью-Йорк не погребён под жестокими метелями, дымом, кровью или горящими особняками. Но как только внедорожник въезжает в Нижний Манхэттен под серым зимним небом, меня всё равно тошнит.

Я прибываю в место, которое уже знает моё имя. Которое видело меня избитым, злым, пьяным и, блядь, обдолбанным. Я бы солгал, если бы сказал, что моё сердце не колотится, а ладони не потеют. Как я вообще смогу посещать любой большой город, который когда-то знал моего призрака? Как я буду функционировать где-либо, когда всё, о чём я смогу думать, — это то, как годами мне было плевать, живу я или умру?

Как я буду жить после этого?

Чёрт, я пытался покончить с собой в Нью-Йорке по крайней мере дважды, насколько я помню.

Эмма сидит рядом на заднем сиденье, тихая под тёмным шерстяным пальто, накинутым на плечи. Её рёбра всё ещё заживают, и каждая кочка на дороге заставляет напряжение мелькать на её лице, как бы осторожно водитель ни двигался в пробке. Теперь она скрывает это лучше. Лучше, чем в первые дни после пробуждения.

Но я замечаю всё в ней теперь, потому что не могу перестать смотреть на неё. Я не извращенец, но я не могу не вглядываться в лицо, которое когда-то был обусловлен бояться и ненавидеть. Иногда я боюсь, что проснусь и снова почувствую этот ад. Так что, возможно, я одержим её лицом, потому что никогда не хочу снова забыть её.

С тех пор как она очнулась в Москве, она стала немного другой. В ней меньше… солнечного света. Я ненавижу себя за то, что лишил её этого света, который так люблю. Но я тоже стал другим. Хотя я стараюсь изо всех сил, чтобы с ней всё было в порядке.

Моя рука лежит поверх её, большой палец легко гладит её костяшки, пока город размытое изображение за тонированными стеклами. Её пальцы слабо сжимаются в ответ на мои. Это крошечное движение достаточно, чтобы я продолжал дышать. Она успокаивает меня, потому что знает, что я сейчас тревожный комок.

Напротив нас работает Леви. Его телефон светится в одной руке, пока другая методично перелистывает стопку распечатанных документов, прижатых к колену. Каждые несколько минут на его экране загорается ещё одно сообщение, и он отвечает без колебаний, спокойный и собранный в своём угольном пальто. Ничто не выводит этого человека из себя. Даже тот факт, что убийца сидит напротив него. Но, полагаю, он привык к такому.

— Мы войдём через частный вход, — говорит Леви, не поднимая глаз. — Никаких заявлений и реакций. Не вступайте в контакт с прессой, если они каким-то образом прорвут периметр. Поняли?

Рэйф тихо фыркает с сидений позади. — Ты говоришь это так, будто Грейвз здесь не выглядит так, что один плохой вопрос отделяет его от того, чтобы откусить кому-то лицо.

— Рэйф, — устало бормочет Адела рядом.

— Что? Я пытаюсь поднять настроение.

— Ты физически неспособен читать комнату.

— Я читаю её прекрасно, — легко отвечает он. — Я просто предпочитаю быть мудаком.

Плечи Эммы слабо трясутся от смеха рядом, и звук заставляет уголок моих губ дёрнуться.

Я мельком оглядываюсь. Рэйф выглядит намного лучше, чем в Москве, хотя повязка всё ещё исчезает под воротником его чёрной рубашки у плеча и шеи. Адела сидит, прижавшись к его боку, одна нога поджата под неё на сиденье. Её синяки теперь побледнели до жёлтого.

Хизер, Майк, Ками и Финник следуют во внедорожнике позади. Майку разрешили путешествовать только четыре дня назад. Хизер чуть не подралась с врачами из-за этого, несмотря на то что она спала, свернувшись у его больничной койки каждую ночь.

Воспоминание почти вызывает у меня полноценную улыбку на этот раз. Затем впереди появляется здание суда, и каждая мысль в моей голове затихает. Большие баррикады выстроены вдоль тротуаров, несмотря на ранний час. Телевизионные фургоны стоят через улицу, как хищники, ожидающие под зимними облаками, спутниковые тарелки направлены на ступени суда, а укутанные репортёры толпятся за пределами ограждённого периметра. Даже отсюда я чувствую давление общественного внимания. Я никогда особо не заботился о нём, должен сказать. Но особенно теперь, когда все, вероятно, ненавидят меня.