До этой девушки.

Тихая вибрация привлекает моё внимание к стулу, где лежит телефон Эммы, заряжающийся рядом с моим. Я тянусь к нему, скорее по привычке. Её мама написала раньше, прося новостей, и моя грудь всё ещё болит каждый раз, когда я отвечаю на вопросы, на которые сам не знаю ответов.

Она скучает по своей дочери, а я чуть не дал её убить. Блядь… я чуть не убил её.

Я осторожно разблокирую экран, прежде чем снова открыть сообщения, но мой большой палец замирает, когда я замечаю маленькую иконку Instagram. Я даже не знаю, зачем открываю приложение. Может быть, потому что пять дней в больничной палате оставляют слишком много времени для воспоминаний. Может быть, потому что я в ужасе, что есть части Эммы, которые я никогда не верну после этого. Я хочу услышать её голос в её видео и увидеть, как она улыбается с Хизер и прижимается к Нове на диване. Но когда я открываю его… я понимаю, что это не её основной аккаунт.

Мои брови сходятся, когда я смотрю на этот приватный аккаунт без фото профиля, постов или подписок. Ну, кроме одной.

Я.

Пустой звук вырывается из моего горла.

Господи Иисусе.

Годами я думал, что она ненавидит меня. Думал, что блокировка её была милосердием, потому что видеть, как она двигается дальше, уничтожило бы меня. Между тем она всё ещё была здесь так, как я никогда не видел, стояла на краю разрушенной моей жизни, наблюдая издалека, где не могла причинить мне боль. Или где не могла перестать любить меня.

Моё зрение внезапно расплывается. Я опускаю голову на наши соединённые руки, прежде чем слёзы успевают упасть на одеяло между нами, истощённое горе снова выливается из меня. На этот раз они приходят тихо, вместо моих больших эмоциональных срывов несколько дней назад. Просто безмолвные слёзы, скользящие по моему лицу, пока рассвет медленно освещает комнату.

— Я так устал, Эм, — дрожаще шепчу я. — Я не знаю, как делать это без тебя.

Признание висит между нами. Мой большой палец слабо скользит по её костяшкам, когда ещё одно воспоминание всплывает из двух ночей назад.

Рэйф был со мной некоторое время, пока Эмма спала. В комнате было темно, кроме огней города снаружи, и он сидел в кресле рядом с моим с перевязанной и зашитой рукой под чёрной рубашкой. Какое-то время никто из нас не говорил. Мы просто слушали мониторы.

Затем, в конце концов, он посмотрел на меня и сказал: — Ты знаешь, что это не заканчивается, когда ты уйдёшь отсюда, да?

Я помню, как смотрел на него и был слишком истощён, чтобы даже ответить после того, как рыдал раньше.

— Тебе нужна помощь, Джуд.

Я тяжело сглотнул, глядя на спящее лицо Эммы. — Я почти убил её.

Рэйф долго молчал после этого. Затем его рука тяжело легла на моё плечо. — И ты остановился.

— Мне плевать, чувак, — сказал я.

Он просто вздохнул и посмотрел на меня. — Когда ты выберешься из всего этого, пожалуйста, сходи на терапию. Не позволяй этому дерьму убить тебя. Поверь мне, Адела спасла мою жизнь, когда заставила меня пойти.

Я закрываю глаза сейчас, вспоминая это. Его слова должны утешать меня. Вместо этого страх оседает в груди сильнее с каждым днём. Логически я понимаю, что терапия может помочь мне. Но я хотел бы просто загнать всё в тёмный угол разума и запереть его нахрен. Мне страшно.

Потому что что, если она проснётся и вспомнит всё? Что, если она теперь видит меня иначе? Что, если, когда Эмма наконец снова откроет глаза, она посмотрит на меня и увидит именно то, во что Алексей меня превратил?

Я, должно быть, заснул в какой-то момент. Моё тело наполовину сложено в кресле у кровати Эммы, голова наклонена вперёд, где она покоится на матрасе рядом с её неподвижной рукой. Мои пальцы лежат на её бёдрах поверх одеяла, наслаждаясь теплом её тела. Шея болит от угла, и в костяшках под бинтами пульсирует тупая, постоянная боль.

Я вздыхаю, истощение снова тянет вниз, но затем я замираю, чувствуя движение. Пальцы. Медленно перебирающие мои волосы.

Это сон. Должно быть. Это, должно быть, мой мозг наконец ломается после пяти дней ожидания того, что он не мог гарантировать.

— Джуд.

Мои глаза распахиваются, мой взгляд сразу находит эти красивые, медово-карие глаза. Смотрящие на меня.

Её рука падает с моих волос и касается щетины на моей челюсти. Моё сердце выпрыгивает из груди.

Она проснулась. Она жива. Она вернулась ко мне.

Её глаза медленно следят за мной, всё ещё расфокусированные.

— Привет, — выдавливаю я, и мой голос ломается на слове.

Боже. Это больно. Это действительно больно — видеть её такой.

Я тяжело сглатываю, заставляя воздух войти в лёгкие. Но я не двигаюсь. Я не могу перестать сосредотачиваться на ощущении её пальцев, слабо гладящих мою щёку. К тому же, я не хочу пугать её, двигаясь слишком быстро. — Не двигайся слишком много, хорошо? Ты в больнице.

Её взгляд слегка мерцает, будто эта информация требует усилий для обработки. Её брови хмурятся в замешательстве, и только тогда она, кажется, чувствует боль. Маленький, резкий вдох вырывается из неё, и её рука вздрагивает у моей челюсти.

Я наконец сажусь и наклоняюсь ближе. — Легче, — тихо говорю я. — У тебя травмы у рёбер. Но ты в порядке. Ты в безопасности.

Её глаза снова ищут мои, и теперь я вижу это яснее. Она собирает воедино разбитые воспоминания, вспоминая, как мы оказались здесь.

Я прижимаюсь лбом обратно к краю её матраса, пытаясь успокоить дрожь в руках. Я чувствую, что едва могу удержать себя прямо. — Ты проснулась, — выдыхаю я. — Блядь, слава богу.

Её губы приоткрываются, но ничего не выходит. Она пытается снова, и на этот раз это едва слышный звук. — Ты… ты здесь.

Я издаю звук, похожий на смех и сломанный выдох, когда мой большой палец легко гладит её костяшки. — Ага, — шепчу я. — Я здесь. Я всегда здесь, детка.

Её пальцы снова путаются в моих волосах, улыбка появляется на её губах, когда я цитирую слова из нашей песни.

Я снова сглатываю, заставляя голос оставаться ровным для неё. Но это не получается, потому что слёзы текут по моим щекам. — Мы сделали это, Эм. Мы сбежали.

Истощённый звук вырывается из неё, будто это должен был быть короткий смех.

— И Майк в порядке, — быстро добавляю я, потому что знаю её. Я знаю, что это первое, о чём она бы спросила, если бы могла всё вспомнить. — Он выжил. Хизер с ним.

Её улыбка становится шире, когда её ногти успокаивающе царапают мою кожу головы.

— Я думал, что потеряю тебя, — тихо признаюсь я. — Я думал, что мне придётся… — Я не могу закончить предложение. Похоронить её.

— Я н — никогда не оставлю тебя, — шепчет она, и это вызывает у меня рыдание.

Я прижимаюсь лицом к белым одеялам и плачу, одной рукой сжимая её, другой гладя её руку.

Через некоторое время, проведённое вместе в успокаивающей тишине, дверь открывается, и входит медсестра Эммы. Она старше, с добрыми голубыми глазами и короткими пепельно-русыми волосами. Когда она говорит, у неё густой русский акцент.

— А… ты проснулась, — мягко говорит она, упирая руки в бока. — Это очень хорошо.

Пальцы Эммы, всё ещё свободно переплетённые с моими, слабо шевелятся при её появлении.

Я не хочу двигаться. Даже немного. Но медсестра уже входит в пространство между нами и аппаратами, её руки двигаются с осторожностью, проверяя мониторы и регулируя что-то, сохраняя фокус на Эмме.

— Мне нужно чуть больше пространства, да? — мягко спрашивает она, её взгляд скользит между нами.

Рука Эммы слегка крепче сжимается в моей — инстинктивное удержание, от которого у меня сжимается грудь.

Я наклоняюсь ближе, достаточно, чтобы мой голос дошёл до Эммы, не будучи слишком громким. — Эй, я никуда не ухожу.

Её глаза снова скользят ко мне, и она кивает.

Медсестра осторожно подходит, поправляя одеяло на плечах Эммы, проверяя её запястье, говоря тем спокойным, клиническим ритмом, которым говорят медсёстры и врачи. — Можешь сказать мне своё имя, милая? — спрашивает она. Я знаю, что она знает его, но просто убеждается, что Эмма тоже знает.