Я не могу поверить, что поцеловал её. Всё моё тело вибрирует от желания сделать это снова, но я боюсь даже смотреть прямо на неё. Я не причинил ей боль. Слава богу. Но я не могу игнорировать тот факт, что хочу сделать это снова.

И в этом проблема. Потому что я не доверяю себе.

Она говорит моё имя, но я слышу её неправильно. Всё звучит приглушённо. В ушах звенит, и всё, на чём я могу сосредоточиться, — это её вкус, всё ещё ощущающийся на языке, воспоминание о её мягких губах против моих, прокручивающееся во вспышках, которые я не могу выключить.

Моё тело реагирует, даже если мой разум борется. Оно помнит её. Даже сейчас.

Во мне есть напряжённая, беспокойная энергия, которая скручивается, острая и сбивающая с толку, и слишком сильная одновременно. Она не соответствует панике в моей голове, не соответствует страху, царапающему рёбра. Она просто существует, будто какая-то часть меня отказывается забывать, что она для меня значит.

Я провожу рукой по лицу, пытаясь заземлиться, пытаясь вернуть всё под контроль. Когда я наконец заставляю себя поднять взгляд, он направлен не на неё. На Майка. И как раз тогда воспоминания начинают пробиваться.

Мы, много лет назад. Спящие на одном паршивом матрасе. Делящие всё, потому что у нас ничего не было. Ночи ломки, когда мы почти не спали, просто лежали, потея и трясясь. Или проверяя, не перестал ли дышать другой, когда мы приняли слишком много. Концерты. Хаос. Ночи, когда я возвращался с кровью на руках и усталостью в глазах.

И он всё равно остался.

— Майк, — хриплю я, встречая его голубой взгляд.

Его горло сжимается, он, кажется, улавливает энергию, на которой я сосредоточился. Я знаю, что он пытается понять, где я сейчас и не собираюсь ли я снова исчезнуть.

Не теряй этого. Не теряй, блядь, этого. И её.

Блядь.

Я хочу посмотреть на Эмму. Хочу. Но я боюсь того, что произойдёт, если я сделаю это снова. Боюсь, что то, что только что произошло, не остановится в следующий раз. Что я могу причинить ей боль вместо этого. Я почти сделал это, и мне потребовалось всё, чтобы не задушить её, блядь. Почему? Почему это так, блядь, трудно?

К счастью, она держится от меня на расстоянии.

— Тебе нужно, чтобы мы ушли? — тихо спрашивает Майк.

— Мы можем уйти, — добавляет Эмма.

Да.

Нет.

Господи Иисусе.

— У меня нет времени, чтобы поправиться сейчас, — говорю я, слова выходят грубо, когда реальность снова обрушивается на меня. Алексей нашёл нас. Его люди снаружи, наблюдают за нами. Угрожают людям, которых я люблю. — Прикуйте меня к стулу. Сейчас.

Лицо Майка искажается. — Что? Зачем?

— Я хочу попробовать это снова, — выдавливаю я, даже когда мои руки уже начинают трястись. — Мне нужно преодолеть это дерьмо.

Потому что если я не преодолею, я буду бесполезен. Хуже, чем бесполезен. Опасной обузой.

Тяжёлая пауза, прежде чем Эмма снова говорит. — Сегодня ты сделал большой шаг, Джуд. Алексей дал нам срок. Мы можем попробовать снова завтра.

Я тяжело выдыхаю через нос, пытаясь выдуть разочарование, давление, нарастающее внутри меня.

— Ты даже не смог снова посмотреть на меня, — мягко говорит она.

Это останавливает меня, потому что она права. Я не смотрел. Я сглатываю, горло сжато. Я едва мог контролировать это. Я чувствовал, как оно нарастает, этот срыв, этот жестокий край, который я больше не понимаю, будто моё тело собиралось выбрать что-то за меня. Будто я собирался причинить ей боль.

А затем я вместо этого поцеловал её.

— Всё в порядке, — говорит она, и я слышу, как её шаги отдаляются.

Что-то во мне реагирует мгновенно, и до того, как я успеваю остановиться, я заставляю голову подняться. Чтобы посмотреть на неё. И как только я это делаю —

Это обрушивается.

Стул. Оковы. Грёбаные провода, дубинки и кулаки. То, как они использовали её — само её существование — против меня, пока мой мозг не перестал отделять её от боли. Моё тело реагирует, даже если я пытаюсь бороться. Я вздрагиваю.

Её выражение меняется, едва заметно, и это разрывает меня так, как ничто другое. Я хочу извиниться и исправить это. Я хочу, чтобы всё вернулось, как было до того, как меня превратили в это —

Но что-то внутри меня всё ещё неправильно.

Смогу ли я когда-нибудь стать нормальным?

Смогу ли я когда-нибудь прикасаться к ней, не готовясь к боли? Люблю ли я её так, как должен? Или это тоже сломано теперь?

Эмоция нарастает так быстро, что почти душит меня. Она чувствуется чуждой, подавляющей и слишком, блядь, большой после того, как я так долго ничего не чувствовал. Надежда. Страх. Оба, сплетённые в болезненный узел внутри меня.

Я отворачиваюсь, сильно закусывая щёку изнутри, просто чтобы держаться. — Блядь…

— Я скоро вернусь, — тихо говорит Майк.

Я киваю, но не доверяю своему голосу. Дверь открывается, затем закрывается, замок скользит на место с финальным, тяжёлым щелчком. И вот так я снова один. Запертый ото всех, потому что я, блядь, дикое животное, рядом с которым они нервничают.

Мои ноги подкашиваются, и я падаю на пол рядом с кроватью, локти на коленях, голова опущена, когда всё внутри меня начинает рушиться.

Я хочу защитить их.

Эта мысль пробивается яснее всего. Она сильнее любого страха или замешательства.

Почему они, блядь, спасли меня?

В груди болезненно сжимается, когда я делаю вдох, который не кажется достаточным. Они не должны были. Потому что теперь они часть этого. И я знаю, чем это кончается.

Они умрут.

ЭММА ИСТОН

На секунду я просто стою. А затем всё обрушивается сразу.

Я убираю руку и заставляю себя двигаться, шаг за шагом, пока коридор не уступает место гостиной подвала. Рэйф сосредоточен на мониторах с пустым выражением. Хизер стоит рядом, руки плотно обхватывают её, а Майк проходит мимо меня, уже глядя на экраны до того, как я успеваю заговорить.

Я ничего не говорю. Не думаю, что могу. Я просто следую за их взглядом, чтобы увидеть его.

Джуд сидит на полу у кровати, локти на коленях, голова опущена, будто тяжесть всего наконец придавила его вниз. Его плечи двигаются, сначала едва заметно, затем более отчётливо, и мне требуется секунда, чтобы понять, что я вижу.

Он плачет.

Моё сердце разрывается. Острая, ноющая боль расцветает прямо в центре груди, заставляя трудно дышать, когда я делаю шаг ближе к мониторам без намерения.

— Эй, — тихо говорит Майк.

Я не смотрю на него. Мои глаза остаются прикованными к экрану, к мужчине, который только что поцеловал меня так, будто голодал по этому… а теперь выглядит так, будто разваливается один на полу. — Я не должна была оставлять его, — шепчу я, мой голос едва держится. — Я должна была остаться. Я должна была…

— Эмма, — мягко говорит Хизер, подходя ближе, её рука находит мою руку. — Дать ему пространство сейчас — это хорошо.

Я качаю головой, даже если слышу её. — Я толкнула его, — говорю я, слова вылетают неровно. — Я заставила его посмотреть на меня. Я продолжала толкать и толкать, и… — Моё дыхание сбивается. — Он вздрогнул. Ты видела это? Он вздрогнул от меня.

Майк медленно выдыхает рядом, проводя рукой по волосам, глядя на экран. Его челюсть сжата, но голос ровный, когда он говорит. — После всего этого он всё равно поцеловал тебя.

Я проглатываю ком в горле.

— Он не причинил тебе боль, — добавляет Майк тише. — Это огромно, Эм. Ты знаешь это.

Я знаю. Но это не облегчает наблюдение. На мониторе Джуд трёт лицо, будто пытается собрать себя обратно, но его плечи всё ещё достаточно трясутся, чтобы выдать его.

Я чувствую присутствие Рэйфа рядом. — Это не неудача, — спокойно говорит он.

— Чувствуется как неудача, — шепчу я.

— Это не так, — отвечает он так же ровно. — Этот человек внутри только что пережил прямой триггер, сохранил достаточно контроля, чтобы не причинить тебе боль, а затем удалился от ситуации до эскалации. Ты позволяешь эмоциям управлять тобой, дорогой терапевт. Возьми себя в руки.