Леви изучает их обоих. — Мне понадобятся показания всех, — просто говорит он.

Рэйф выдыхает. — Мы будем сотрудничать, — говорит он. — Полностью. В какой бы юрисдикции это ни оказалось.

Адела быстро соглашается.

Леви кивает раз. — С самого начала было бы хорошо. Вашего участия.

Рэйф отвечает первым, кратко описывая то, что помнит. Адела заполняет пробелы там, где он замолкает, её сарказм полностью отсутствует. Оба очень профессиональны в своём тоне. Пока они продолжают обсуждать, мой взгляд находит окно за Аделой.

Я ненавидел открываться и рассказывать Леви всё обо мне. О Нолане, Майке, Адриане и Алексее. Особенно перед Финником и Ками, которым, к счастью, никогда не пришлось видеть насилие, которое Майку и мне пришлось пережить вблизи. Оба напряглись, когда я рассказал им о масштабах сексуального насилия со стороны Адрианы и… Хенрика. Я едва смог пройти через это без слёз. Но Ками сидела рядом со мной всё время, поглаживая мою спину. Она всегда так много обо мне заботилась. Эта женщина выглядит как дикий ребёнок, но она одна из самых добрых людей в мире.

Леви слушал всё время, делая заметки и задавая вопросы.

— О, и это важно, — резко говорит Адела, возвращая меня из мыслей.

Взгляд Леви скользит к ней. — Продолжайте.

Адела выдыхает через нос, будто готовится произнести речь. — Есть доказательства того, что Джуд действовал под принуждением. Не просто подразумеваемое давление. Настоящее принуждение. Приказы, изоляция и психологический контроль. Всё, что, по его словам, с ним случилось, случилось. Единственные доказательства, напрямую связывающие Джуда с насилием, — это видео и фотографии, которые выпустил Алексей. Он пытался обнародовать всё это, чтобы создать нарратив и настроить мир против него.

Её глаза на мгновение скользят ко мне.

Я фыркаю, хотя не упускаю, как сильно она меня покрывает. Тот факт, что они смогли удалить всё остальное, что я сделал, — это грёбаное чудо. Иначе я, вероятно, был бы в тюрьме. — Мир уже против меня.

— Общественное мнение всегда можно изменить, — добавляет она, её голубой взгляд уверен. — Это было сфабриковано намеренно, чтобы выглядеть так, будто он действовал по своей воле.

Взгляд Леви обостряется. — Доказательства существуют? — спрашивает он. — Где?

Рэйф кивает. — У нас есть то, что мы смогли извлечь с флешки одного из наших… — он замолкает на мгновение, его ледяные глаза метаются ко мне. — Друзей.

Я переминаюсь с ноги на ногу, скрещивая руки.

— Кто этот друг? — спрашивает Леви.

— Адриана Бриттон, — быстро отвечаю я. — Она мертва.

Тяжёлый момент тишины опускается между нами. Рэйф и Адела были рядом, когда Адриана врезалась в преследующие нас машины. Она спасла нас. Дала достаточно времени, чтобы вызвать скорую для Майка. Иначе…

Его бы здесь не было.

— А, — Леви кивает, улавливая эмоциональный вес. — У вас есть эта флешка?

— Да. Она принадлежала Нолану Маршаллу. Он тоже мёртв, но его убил непосредственно Алексей. — Адела медленно скрещивает руки. — Достаточно, чтобы показать намерение манипулировать восприятием, — поправляет она. — Не только то, что его заставили делать. То, что он хотел, чтобы люди думали, что он выбрал.

Леви впитывает это без перерыва, его выражение не меняется, но его внимание теперь полностью сосредоточено на последствиях, а не на людях перед ним. — Виновен он или нет, я должен защищать его. Мы всё обсудим по мере продвижения в Штаты, — говорит он наконец.

Через коридор дверь ненадолго открывается и снова закрывается, и я мельком вижу персонал, снующий где-то в глубине больницы. Эмма всё ещё за этими стенами, и я уже отчаянно хочу вернуться к ней. Всё, что я делаю здесь, всё ещё вращается вокруг её болезненного отсутствия.

Леви отступает на шаг, уже двигая разговор вперёд. — Все вы останетесь на связи, — говорит он. — Никто не покидает это учреждение без разрешения. — Он смотрит через плечо в коридор, понижая голос. — Им сказали пока задержать вас здесь. Многое случилось сегодня ночью, включая смерть в больших масштабах. И особенно потому, что замешаны иностранные граждане… им нужно провести расследование.

Рэйф кивает, принимая это без сопротивления. Адела делает то же самое, хотя её глаза на мгновение скользят ко мне.

— Это нормально, — бормочу я.

— Я ценю, что ваши друзья помогают с переводом, — говорит Леви, поворачиваясь к двери. — Отдохните. Я скоро вернусь.

После того как он уходит, Адела сразу поворачивается ко мне. — Я знаю, как мы вытащим тебя из этого.

ДЖУД ГРЕЙВЗ

Я просыпаюсь, задыхаясь от крика. Моё тело отрывается от дивана до того, как мозг успевает догнать, паника разрывает меня так сильно, что на одну дезориентированную секунду я искренне думаю, что снова там. В подвале. С голосом Алексея, требующим, чтобы мой внутренний демон подчинился, пока Эмма царапает мои запястья под моими руками.

«Подчиняться».

Команда эхом отдаётся в голове, как выстрел. Испуганное лицо Эммы вспыхивает за глазами, пока мои пальцы сжимаются вокруг её горла из-за двух слов, которые были вбиты в мою голову снова и снова.

Я делаю жестокий вдох и почти спотыкаюсь о больничную койку рядом, всё моё тело мокрое от пота, пока комната медленно возвращается в фокус кусок за куском. Хорошо… Эмма всё ещё здесь, дышит, и монитор всё ещё пищит.

Я опираюсь одной рукой о край её матраса, опуская голову, пока мой пульс бешено колотится. В комнате темно, кроме слабого голубого свечения мониторов и бледного серого света, просачивающегося через окна с видом на Москву. Снег медленно падает снаружи, покрывая город мягкой белизной. Он почти растаял, но снова пошёл прошлой ночью во время новой зимней бури.

Пять дней.

Прошло пять дней с тех пор, как Эмма перестала дышать на операционном столе. С тех пор, как Адриана умерла. С тех пор, как я убил Алексея.

Я долго смотрю на свою девочку, пытаясь заземлиться в ровном подъёме и опускании её груди под одеялом. Аппарат ИВЛ убрали, слава богу, но вокруг неё всё ещё достаточно машин, чтобы напоминать мне, как близко я был к тому, чтобы потерять её навсегда.

Моё дыхание постепенно выравнивается, когда я провожу рукой по лицу. Бинты на костяшках раздражают, но медсёстры продолжают наносить мазь и перевязывать их. Я почти не спал. А когда мне удавалось урвать несколько часов отдыха, кошмары всегда вырывали меня, блядь, обратно. Интересно, как долго это будет продолжаться.

Иногда я всё ещё слышу голос Алексея, когда в комнате слишком тихо. Или чувствую пульс Эммы, сильно бьющийся под моими руками до того, как я пришёл в себя в подвале. Это воспоминание уничтожает меня каждый раз, когда я думаю о нём. Я душил её дважды. В первый раз я действительно почти убил её. Я едва помню это, но вижу фрагменты то тут, то там.

Я медленно опускаюсь на стул рядом с её кроватью и протягиваю руку к её. — Вчера ты пошевелила пальцами, — тихо говорю я, голос грубый от недосыпа. — Врач сказал, что это хорошо.

Нет ответа.

Тишина здесь стала своего рода пыткой. Дни, измеряемые графиком приёма лекарств, сменой капельниц медсёстрами и редкими движениями её пальцев, когда я держу её руку достаточно долго.

Я смотрю на маленький столик у дивана, где нетронутые контейнеры с едой сложены рядом с бутылками воды и бумагами, которые Леви продолжает приносить. Юридические документы, заявления, временные линии… вопросы, на которые я едва помню, что отвечал, честно.

Я почти не покидал эту комнату, кроме как чтобы навестить Майка. И даже тогда вина следует за мной по каждому коридору. Персонал больницы теперь меня узнаёт. Некоторые пялятся, осознавая, кто я, из статей в интернете. Другие полностью избегают зрительного контакта. Некоторые смотрят на меня с жалостью.

У меня всё ещё нет социальных сетей на телефоне. Я не думаю, что смогу вынести то, что говорит мир. Вместо этого мой мир сузился до этой комнаты.