— Идем кушать? — заглядываю в детскую. — Там «Мо» пришел.

Заманиваю главным козырем, но Эмми даже не оборачивается.

— Дорисую и приду.

— Тебя подождать?

— Нет.

Внутри всё поджимается. Это первый раз, когда она не несется к отцу быстрее ветра.

— Малышка, что не так?

— Всё хорошо, мамуль.

Это её «мамуль» — мое единственное успокоительное.

Ну что ж.

Вдох… выдох…

Время быть послушной куклой, угодливой хозяйкой и неотразимой невестой.

— Всем привет! Рада, что вы доехали.

Натягиваю на лицо свою лучшую парадную маску — ту, с которой выходила на поклоны после выступлений, с кровящими стопами и перебитыми пальцами.

Ингрид подставляет щеку, и я послушно целую пустоту рядом с её кожей. В нос бьет приторно-сладкий шлейф её парфюма — провоцирующий будущую мигрень. Матвея удостаиваю лишь мимолетным кивком.

Я не смотрю ему в глаза, придерживаюсь работающей тактики, но кожей чувствую, как его взгляд сканирует мой розовый шелк.

Несколько шагов — и Шон тут же притягивает меня к себе. Пальцы впиваются в бок слишком сильно, требуя признания его прав. Нежный прежде поцелуй перерастает в затяжной акт обладания. Эта сцена пахнет не искренностью, а имущественным ярмом.

Он впечатывает меня в себя, по-видимому, транслируя Аристову: «Смотри. Моё. Выкуси».

Меня обдает волной душного раздражения. Настолько резко, насколько позволяет приличие, отстраняюсь, разрывая этот фальшивый контакт, награждаю Шона взглядом, который должен его отрезвить.

— Эмс скоро спустится, просила не мешать, — пожимаю плечами, стараясь переключить внимание на гору пакетов из магазинов игрушек.

До дня рождения еще полторы недели, а подарки уже посыпались, как из рога изобилия.

Смешно и тошно одновременно наблюдать, как два взрослых лба азартно соревнуются за лояльность четырехлетней девочки.

— Ми-и-ира, дорогая, тьи сегодня просто ослепительна, — Ингрид устраивается за столом, расправляя юбку с грацией шальной львицы. Не как успела дать, до моего прибытия?! — Надеюсь, тьи помошешь нам разговорьить Матвея? Сама знаишь, наедине он гораздо... общительнее.

Она делает крошечную паузу перед последним словом, и в этой тишине отчетливо слышится скрип кровати в квартире Аристова.

Вот же сучка.

— Ингри! — окликает ее Матвей сухим щелчком кнута.

Он осаживает её одним взглядом, но пуля уже выпущена и попала точно в цель.

Внутри всё клокочет, поднимаясь к горлу горячей волной. Хочется просто впечататься лбом в этот стол, который я так старательно накрывала, а еще лучше — намотать её жидкий хвост на кулак и впечатать фейсом о тейбл. Кажется, только звон фарфоровых осколков смог бы заглушить этот дребезжащий, фальшивый смех. Однако «послушная девочка» внутри меня всё еще держит спину, изображая радушие.

Так и знала, что каждый здесь будет метить свою территорию, хорошо, есть заготовленная тема про MSG.

Ингрид тут же подхватывает повод, восторженно щебеча о вечеринке, которую она — «какая молодец» — уже успела организовать. Она многозначительно намекает на их с Матвеем «интимный досуг», делая из него большой секрет. Хотя секретом, на самом деле, является не сама близость — в ней-то как раз никто не сомневается, — а лишь место, где они собираются уединиться.

— Если хочьешь, я потом по секрету тебье расскажу, — подмигивает мне так приторно, что зубы сводит. — Может, вы с Шоном присоединитесь к нам?

— Спасибо, но нет, — отрезаю я, стараясь, чтобы голос не превратился в скрежет пуантов по паркету. Видимо, промахиваюсь, о чем говорит прямой взгляд Ли и вздернутые брови Нельсон. — Извини, я совершенно разнервничалась, Эмми улетает с Ли в Париж, и для нас обеих это первая такая долгая разлука. Она и так места себе не находит: храбрится, обещает быть взрослой, но я-то знаю — под утро она всё равно по привычке будет искать меня рукой на подушке. А после свадьбы... — я делаю паузу, намеренно глядя в этот момент на Аристова. — В общем, она только вернется, и я хочу провести с дочерью каждую оставшуюся минуту. Так что пока — никаких ночевок вне дома.

Зачем-то в этот момент я снова смотрю прямо на Аристова. Проверяю, дошло ли?

Малолетняя интриганка продолжает свою игру, а я окончательно уверяюсь, что вкусы у Матвея с годами не меняются.

Опять те же эмоциональные горки.

Опять та же дешевая кислятина в высоком флюте.

Опять слюнявые фантазии очередной девицы, уверенной в своей исключительности. Всё идет по кругу, и от этого дежавю во рту становится горько.

Взгляд падает на её ярко-красное платье. В голове, точно заезженная пластинка, всплывает давний разговор Матвея с Кимом, подслушанный мной, кажется, целую жизнь назад. Мо тогда делился с братом своим восприятием красного на женщинах: для него это был маркер отчаяния. Женский капслок, кричащий на всю улицу: "Трахни меня!"

Мне всегда хотелось быть в глазах Аристова чем-то бесценным, штучным экземпляром, а не очередной дешёвкой, выбравшей самый очевидный цвет для привлечения внимания.

Именно поэтому в моем гардеробе до сих пор нет ни одного ярко-красного лоскута.

Глядя на победный вид мисс Нельсон, я едва сдерживаю истерический смешок. Ингрид загадочно прихлебывает игристое, ставя жирную точку в моих размышлениях. До чего же это должно быть унизительно — начинать свои первые после меня отношения с таким сомнительным "великолепием".

Я знаю, что гордыня — смертный грех. Сравнивать себя с кем-то, возвышаясь на фоне чужой посредственности, мелко.

Но как иначе?

Где я — где она?

Глаза Матвея находят мои.

Я вижу, как его губы кривятся в едва заметной, издевательской усмешке. Он не просто смотрит — он читает мои мысли, как открытую книгу.

Его взгляд медленно, почти детально, оглаживает изгибы красного платья Ингрид и снова возвращается ко мне. Может, это игры моего разума, но в глубине его зрачков я вижу то самое брезгливое узнавание "маркера".

Он знает, что я помню его слова? Знает, что я сейчас мысленно уничтожаю его пассию, препарируя её пустоту под этим алым шёлком? Этот безмолвный контакт кажется интимнее любого поцелуя: Матвей будто признаёт, что я — единственная, кто способен прочитать его истинные мысли.

— Добрый вечер, — тонкий голосок за моей спиной заставляет всех за столом замереть.

Эмми стоит в дверях, и в её взгляде больше нет ни замков, ни предвкушения чуда. Она выглядит пугающе серьезной. Словно внутри её розового мира что-то оборвалось, оставив после себя тихую, серую пустоту.

— Привет, Эмс! — Шон тут же подрывается с места, сияя гостеприимством. — Садись скорее, мама приготовила столько вкусностей.

Он услужливо отодвигает для неё стул, но дочке нет дела до еды.

— Я не хочу есть, — а после короткой, тяжелой паузы добавляет механическое: — Спасибо.

— А пирожные? Я привез всё, что ты любишь.

Она лишь слабо пожимает плечами, усаживаясь на край стула. Я перевожу взгляд на Лиама, потом вынужденно на Матвея — оба молчат, впиваясь глазами в каждое её движение.

Повисшее в воздухе напряжение может запросто полопать все лампочки в люстре.

Шон, не замечая или игнорируя холод, водружает перед ней огромную коробку. Эмми медленно достает один-единственный эклер и кладет его перед собой.

— Ой, а мы тьебе столько всего принесли! — вскакивая вслед за Шоном, Ингрид.

Её ужасное произношение режет слух, как пенопласт по стеклу. Она начинает стаскивать к столу гору пакетов, превращая ужин в какой-то аттракцион.

Хах…

Как бы сказала Майя, чудесная прима, с которой я успела подружиться за время работы в России: «Третий акт Марлезонского балета».

Тысячу чертей! Кажется, до финала я просто не доживу.

— Думаю, за столом будет неудобно всё это разбирать, — смотрю на нетронутое ризотто и понимаю, что еда в горло больше не лезет. — Давайте переместимся в гостиную. Эмми, хочешь распаковать подарки?

Эмс всё так же молча кивает, и я немного выдыхаю: кажется, она оттаяла.