Оглядывая мебель из прутьев, ковёр навахо и тканые настенные украшения, Бошварк кривится.

— Ты и сам знаешь, куда они, должно быть, пошли. Ошибкой будет сидеть здесь и ждать их. Если мы перехватим их на плато, у нас ещё будет шанс застать их врасплох.

Шеренги хвойных деревьев веками спускаются по склонам в непрестанном зелёном марше к Гранд-Плато, где — по какой-то причине — они, за редким исключением, так и не сумели завоевать три тысячи акров ровной земли. За плато, там, где почва снова идёт вниз, деревья поднимаются фалангами; их корни так прочно переплетены с грунтом и камнем, что выдерживают даже зимние ветра, которые воют в проходе сильнее, чем в любое другое время года.

Высоко вверху на весенних восходящих потоках скользят охотящиеся ястребы. Здесь, внизу, мягкая земля позволяет мелким тварям легко рыть норы, а высокая трава — ещё бурая после зимы, но уже быстро зеленеющая — даёт им укрытие. Пока что плато полно хлопотливой жизни, это процветающая экосистема, не нуждающаяся ни в каком оправдании, но достойная того, чтобы её прославляли в ярких мифах, как были прославлены возвышенные луга южной Англии и их обитатели в «Обитателях холмов» и как совсем иной пейзаж был мифологизирован в «Ветре в ивах».

Если вспомнить, как упорно Хосе Ночелобо старался сохранить это место, странно, что Вида никогда прежде здесь не бывала. Она видела видео, фотографии, карты, но ничто не передало ей до конца ни драматизма, ни красоты этой громадной плоской земли, над которой с трёх сторон поднимаются лесистые вершины. Она не готова к тому впечатлению, которое производит на неё это место. Сердце бьётся чаще. Ей делается легче — не в смысле головокружения, а будто она стала невесомее и вот-вот поднимется в этот кристальный воздух. Она опускает арбалет на землю и обнимает себя за плечи.

В сопровождении Сэма Две Луны уходит к югу, время от времени останавливаясь и разглядывая землю там, где трава ещё не взялась, в поисках плоских камней, которые для большинства людей ничего бы не значили, но которые он умеет читать.

Хотя это плато удалено не в одном только смысле, три собаки, судя по всему, уже бывали здесь прежде, когда их хозяин искал утешения лишь в их обществе. Вероятно, Сэм бросал им на плато мяч или фрисби, потому что теперь они гоняются друг за другом и резвятся так, словно празднуют память о прежних визитах.

Волки же, напротив, держатся позади, жмутся друг к другу и настороженно озираются, встревоженные чем-то в самой природе этого плато или, может быть, предчувствуя внезапную угрозу.

Пока что ветра нет. Высокая равнина лежит в напряжённой тишине.

* * *

Лопасти Blue Edge с закрылками Blue Pulse тихо режут воздух, неся Бошварка к месту, куда очень скоро с неба начнут падать десятки миллиардов долларов — прямо в его бездонные карманы. А ещё лучше то, что этот проект станет лишь одним из нескольких подобных и сделает его самым богатым человеком в истории.

Пожалуй, неизбежно, что именно сейчас, именно здесь он думает о Хосе Ночелобо. Мак Ятаган записал речи этого идиота, и Бошварк слушал их с маниакальной настойчивостью, пока они не выжглись у него в памяти. Хотя от Ночелобо теперь остался лишь холодный прах в бронзовой урне, Терренс Бошварк ненавидит его с особенной страстью. Его давняя неприязнь созревает в гнев, пока в голове у него звучат слова мертвеца.

Для этой технологии необходимы огромные объёмы кобальта. Маленьких детей в Конго и других бедных странах заставляют добывать его в узких штольнях, которые обваливаются прямо на них. Детей — с четырёх лет. Тысячи порабощённых детей как раз подходят по размеру для этих примитивных шахт, этих преисподних. Они гибнут сотнями, а те, кто выживает, всё равно будут жить недолго из-за загрязнений, которыми надышались.

У Бошварка есть неопровержимые ответы на возражения Ночелобо. Он мог бы выйти на сцену и поспорить с этим дураком. Но он не позёр, как Ночелобо. Он не любит рампу и вообще человек смиренный. Он мог бы сказать, что эти дети происходят из такой культуры, где их поработят в любом случае — отправят их в шахты или нет. Поскольку их труд имеет ценность, их хотя бы лучше кормят, пока они способны работать. Если полученные травмы не настолько тяжки, чтобы не позволить им вернуться к работе, им оказывают медицинскую помощь — в стране, где у простых масс такой помощи иначе вообще нет. Подневольный труд улучшает их жизнь. Да, кто-то умирает, но давайте смотреть правде в глаза. Все умирают. Никто не живёт вечно. Важно не то, сколько ты прожил, а то, какого качества была твоя жизнь. Подавись этой правдой, Хосе.

Был ли во всей истории человек более невыносимый, чем Хосе Ночелобо, более уверенный в собственной добродетели, более нелепый в своих целях?

Гнев — недостаточная реакция на столь тупого и заносчивого человека. Одно лишь воспоминание о нём приводит Бошварка в ярость.

Ему ненавистен этот сердобольный тон, от которого поклонники Ночелобо млели. Любимец публики, футбольный тренер, играл на доверчивости своей аудитории. Строительство ветряных электростанций в океане убивает китов в рекордных количествах — китов и дельфинов. Уже сейчас гигантские лопасти современных ветротурбин ежегодно убивают миллионы птиц. К тому времени, как эта технология будет развёрнута полностью, целые виды птиц будут изрублены до полного исчезновения. Это вам не живописные старые голландские ветряки, друзья мои.

То есть вы хотите, чтобы мы делали их живописными? — с удовольствием спросил бы Бошварк этого идиота. Ты вообще понимаешь, во что это выльется по стоимости проекта и насколько снизит отдачу каждой турбины? Если залить морское дно таким количеством бетона, какое требуется для установки ветряков высотой в тысячу футов, это вряд ли убьёт сколько-нибудь значительное число китов. Они приспособятся. Киты любят бетон. В SeaWorld они живут среди него вполне счастливо. Всё приспосабливается, если вынуждено. Если что и убивает китов, так это длина волны сонара, которым перед стройкой картируют разломы на морском дне, сбивая природную систему навигации китов. Но картировать мы будем не вечно. Через несколько лет, максимум через десяток, с этим будет покончено, и популяция китов восстановится. Невозможно полностью преобразить мировую энергетику, не заставив нескольких тупых китов запаниковать и выброситься на берег, чтобы у любителей обниматься с деревьями появился ещё один повод терзаться чувством вины.

* * *

Сэм Крокетт взмахивает киркомотыгой раз, другой, третий, а потом отступает, позволяя Двум Лунам поработать складной лопатой.

Стоя на почтительном расстоянии от мужчин и их торжественного занятия, Вида вдруг понимает, что они с Духом Солнца держатся за руки — как могли бы две сестры, давно привыкшие придавать друг другу мужества и утешать одна другую.

Внучка Вечной Лани говорит:

— Печально это говорить, но мой народ — и не только шейенны, а вообще все древние народы — давно забыл об этом месте или перестал о нём заботиться. Они строят казино. Сидят в TikTok, строчат твиты и теряются в чащобах YouTube. Они узнают лишь то, что им позволяет узнать Google, и год за годом прошлое становится для них меньшим, чем оно было на самом деле. А прошлое было подлинным — по-моему, даже более подлинным, чем настоящее. Теперь столь многим дают такое обраозвание, что итогом становится невежество; их развлекают пустые забавы, высасывающие из них самую их сущность, пока не начинает казаться, будто они стали призраками задолго до собственной смерти. Мне всего тридцать четыре, но там, в мире, который мы с Двумя Лунами оставили, я чувствую себя ворчливой старухой, прожившей век и видящей, как новые поколения живут ни для чего, только ради забвения. Только глубоко в лесу я чувствую себя молодой и исполненной надежды.

* * *

Вертолёт идёт в режиме шёпота, плывя сквозь день, но сам Бошварк полон шумной ярости, которая нарастает и готова перейти в ещё более оглушительную внутреннюю фурию. Вектор, Тротт, Рэкман и Монгер не были бы мертвы, если бы Ночелобо никогда не существовал. Белден Бид и Нэш Дикон тоже не были бы мертвы. Проект уже шёл бы полным ходом, если бы Ночелобо не затеял против него судебную тяжбу.