— Спасибо.

— У тебя будет собственная спальня. Надеюсь, это тебя не разочарует.

— Я бы и не ожидал ничего другого.

— Раздельные комнаты не останутся постоянным порядком вещей, — говорит она, и на одном обещании, заключённом в её улыбке, Реджис готов был бы скользить вечно.

Благородные и неспособные к обману, собаки с воодушевлением идут впереди — словно имена Две Луны и Дух Солнца, которых они встречали всего дважды, значат для них не меньше, чем любые слова из их словаря; словно во снах они уже бесчисленное множество раз проходили этим долгим путём и знают дорогу так же верно, как знают вообще всё, что знают. Они — самые надёжные друзья Сэма, всегда готовые приветствовать и защищать, истинная родня той собаке, что первой из всех животных пришла к младенцу в яслях много веков назад, — то, чем был бы каждый человек, если бы все люди были человечны. С самого детства собаки учили его быть хорошим человеком, отдавать, не ожидая получить взамен, жить с радостью в настоящем мгновении, стойко переносить страдания. Теперь Шерлок, Уимзи и Марпл петляют среди сосен и тсуг, стоящих, как древние друиды, посреди гор, безмолвных в первобытном сне. Они идут по хребтам, где солнечный свет превращает соломенный оттенок их шерсти в сияющее золото. Спускаются в лесистые долины, где тянущийся туман скрывает всё, кроме их чёрных спин, и превращает их в бродячие тени в густой мгле. Сэма охватывает странная убеждённость, что в рамках этого путешествия собаки — нечто большее, чем просто собаки. Их ещё называют эльзасскими овчарками, но никакое название породы не способно их определить. Кажется, что они и его собаки, и в то же время не его — кроткие звери, рождённые мифом.

Женщина рядом с ним, Вида, — та сила, что своим прохождением меняет лес. Её присутствие пробуждает в Сэме ощущение, что эти горы, которые, как он думал, он знает до мельчайших подробностей, на самом деле полны тайн, прежде им даже не заподозренных и, быть может, навсегда остающихся за пределами его понимания. Что-то невыразимое в ней убеждает его: она — нечто большее, чем он знает или когда-либо сможет понять; и миля за милей он приходит к осознанию, что и в нём самом есть глубины и измерения, о которых он прежде не подозревал. После Афганистана он считал себя всего лишь существом, рождённым жить, надеяться, бороться — и умереть. Он не видел в своём присутствии в мире никакого особого смысла, но эта женщина каким-то образом пробудила в нём чувство, что у него есть судьба, достойная того, чтобы к ней стремиться и её исполнить.

В конце концов тишину леса нарушает иной звук, не тот, что создают Сэм, Вида и собаки. Из нескольких направлений доносится осиный гул обычных квадрокоптеров: он то нарастает, то стихает, то снова нарастает, иногда проходя прямо над головой. Поиски Виды возобновились. У Бошварка внушительная эскадрилья — больше, чем нужно для наблюдения за Гранд-Плато, где будет развёрнут его проект. По пути Вида предположила, что миллиардер, похоже, не менее параноидален, чем беспощаден; если такой большой участок гор так плотно находится под наблюдением, значит, страсть Бошварка к слежке и впрямь демоническая.

Поскольку всё внимание Сэма сосредоточено на том, чтобы обходить пятна солнечного света, в которых его и Виду может заметить зависший над просветом в лесном пологе дрон, новую угрозу он осознаёт лишь тогда, когда все три его собаки внезапно замирают. Из тени в столб света выходит волк устрашающей величины и силы. Из его серых глаз будто льётся внутреннее сияние.

— Лупо, — говорит Вида. — Хороший Лупо.

Когда волк, откликнувшись на имя, начинает водить хвостом из стороны в сторону, Сэм понимает: это помесь, частью волк, частью немецкая овчарка. Вероятно, поэтому Шерлок, Уимзи и Марпл не жмутся от страха и не приветствуют его, как другую собаку, а смотрят на него с тем, что может быть и недоумением, и изумлением — или и тем и другим сразу.

— Мы с Лупо друзья, — говорит Вида. — Он навещает меня вместе со всей стаей, которую ведёт. Однажды я дала им несколько кварт сладкой дикой ежевики. Они не забыли.

У Сэма больше вопросов, чем позволяют обстоятельства.

— Потом объясню, — говорит она. — До темноты нам нужно пройти ещё очень много.

Пока она говорит, остальная стая — пять чистокровных волков, без полукровок, — появляется за своим вожаком так, словно материализуется из другого измерения.

Когда Вида, Сэм и собаки продолжают подъём по склону, Лупо и стая идут параллельно им на расстоянии примерно двадцати футов, уважая территорию собак, хотя вряд ли испытывают перед ними страх.

— Они здесь не просто с визитом, — говорит Вида, словно они с волками умеют мысленно сливаться в одно. — Мне кажется, они собираются сопровождать нас до самого конца. — помедлив, она добавляет: — Может быть, как-то… я их позвала.

— Позвала? — переспрашивает Сэм. — Как?

— Понятия не имею.

К тому времени, как они доходят до места, где деревья уступают место поднимающемуся открытому участку луга, становится ясно: дрон патрулирует периметр поляны, овальной, длиной с футбольное поле, но не такой широкой. Аппарат кружит менее чем в шести футах над землёй, явно вглядываясь в лес, — возможно, и обычными камерами, и специальным устройством, ищущим тепловые сигнатуры в инфракрасном спектре.

— Придётся вернуться назад и искать другой путь, — советует Сэм.

Вида говорит:

— Если только…

Едва она произносит это, Лупо и пятеро волков поворачиваются к ней, вскинув головы, насторожив уши, сверкая глазами в лесном полумраке. И вдруг, как по команде, все разом отворачиваются от Виды, выскакивают из деревьев и мчатся на луг.

— Где-то в комнате или в заднем отсеке фургона, — говорит она, — кто-то сидит перед экраном и следит за картинкой с камер этого дрона.

— И что?

— Может, он и обучен наблюдению, но сейчас ему скучно. А он человек, а значит, у него есть слабость к зрелищам.

Стая бежит к дрону, проносится под ним и дугой уходит к середине луга.

Дрон сходит со своего сторожевого круга и устремляется к резвящимся волкам. Играя, они несутся вперёд, вьются, подпрыгивают, кувыркаются друг с другом — и всё это время уводят маленький летательный аппарат прочь от Виды, к дальнему концу поляны.

— Идём, как можно быстрее, — говорит она и вырывается из укрытия.

Сэм бросает взгляд на резвящуюся стаю: два волка встают на задние лапы лицом друг к другу, словно в танце, передние лапы расчёсывают воздух между ними, тогда как остальные бегут на четырёх лапах, играючи покусывают друг другу уши, лижутся, трутся мордами, кувыркаются.

Благодаря этой милости отвлечения Вида ведёт собак, собаки ведут Сэма — через луг, прочь из позднеутреннего солнца, в сосновую тень, дальше, в дикую чащу. Стрекот дрона стихает, но с разных сторон света поднимается гул других — одни далеко, другие ближе, словно в этой глуши разбила лагерь армия роботов из будущего и готовится к войне.

Реджис Дюрок-Джерси в смятении, бедняжка: он решил ступить на путь добродетели, вырвавшись из своей жалкой прежней жизни. Он боится, потому что, когда близкий соратник Терренса Бошварка начинает мыслить самостоятельно и не соглашается с начальником, такую независимость ума объявляют нелояльностью, а за ней могут последовать уничтожение репутации и финансовое разорение. Реджис боится и за свою жизнь, потому что был связным между Бошварком и преступным кланом Бидов, а те, возможно, сочтут, что он знает слишком много, чтобы ему позволили встать на честный путь. Не ложившись в постель прошлой ночью, этот милый человек — всегда бывший лучшей душой, чем сам о себе думал, — совсем вымотался. Ему нужно расслабиться под горячим душем и проспать остаток долгого дня.