Вида молчит, ждёт. Наконец говорит:

— Ну и отстой.

После того как на лице провидицы мелькает и исчезает улыбка Моны Лизы, она говорит:

— Твоё будущее будет полно мира и утешения, любви и радости, надежды и стойкости, отрады и восторга.

После ещё одной паузы Вида говорит:

— Так что же из этого?

— Что именно?

— Ну, блин, это похоже на два разных будущих для двух разных людей.

— Это одно и то же будущее, милая. Всё это тебе предстоит испытать.

— Ладно, но…

— Но что?

— Я хочу сказать…

— Хочешь сказать?

— Я думала, будут… подробности. Ну там — какая борьба? Какая радость? Какая утрата? Какая любовь?

Книга в мягкой обложке исчезла. Вида не видела, чтобы женщина забирала плату. Более того, руки провидицы всё это время оставались под столом. Словно книгу смыло рябящими волнами свечного света.

— Не мне, — говорит провидица, — расписывать твоё будущее в мелких подробностях. Это тебе его расписывать. Если бы я его открыла, тебе оставалось бы не жить, а только играть роль, следовать сценарию.

Женщина кажется доброй, и Виде не хочется намекать, будто она либо мошенница, либо просто несёт вздор. Поэтому она может лишь сказать:

— Ну, теперь я, кажется, понимаю, почему вы не берёте за это деньги.

Загадочная улыбка появляется вновь, становится шире, и её сопровождает тихий смех. Руки женщины поднимаются и складываются на столе.

— Ты знаешь, что такое миф, Вида?

— Конечно. Очень-очень старая история о том, чего никогда не было, хотя люди когда-то думали, что было, или делали вид, что так думают.

— Ты умная девочка.

— Я много читаю. Мы с дядей телевизор не смотрим.

— Мифы — это не только истории. Это ещё и уроки. Очень давно, ещё до того, как началась известная история, когда наш вид был молод, мы действовали куда больше под влиянием чувств, чем разума. Это и сейчас опасная склонность нашего рода, человеческого рода, но тогда мы были ещё более детскими созданиями, чем теперь. Мы не были готовы к высшему знанию. Мы бы не поняли, если бы нас стали учить прямо. Ты следишь за моей мыслью?

— Ну… вроде как, наверное. Ладно.

— И потому, — продолжает провидица, — мифы были вдохновлены сначала для того, чтобы внушить людям мысль, что эта жизнь имеет смысл, а со временем — чтобы эта мысль окрепла и стала убеждением. На это ушли многие столетия, но спешить было незачем, потому что время в том виде, как его воспринимают люди, — иллюзия.

Хотя Вида — девочка, которой интересны многие странные вещи, её охватывает лёгкое раздражение. Она поджимает пальцы ног в ботинках, ёрзает на стуле и вздыхает.

— Тогда почему часы работают?

— Прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно, но для человечества это слишком непосильно, слишком запутанно. Нам нужно, чтобы они перетекали одно в другое в упорядоченной последовательности. Поэтому мы воспринимаем время так, как нам необходимо его воспринимать, чтобы справляться с жизнью. Или, если хочешь, восприятие времени — это костыль, который нам был дарован. Как тебе угодно. И потому — часы.

— Может, я пойму, когда мне будет лет сто, — говорит Вида.

— Задолго до того, милая. Мифы, как я говорила, были уроками, с помощью которых мы учились думать о мире, который видим, и о мире, которого не видим. Бесчисленные столетия важна была не истинность мифов, а новые способы мышления, которым они исподволь нас учили. На протяжении тысячелетий мифы развивались, ведя нас всё медленнее и медленнее к более глубокому пониманию мира и нашего места в нём, причины нашего существования, — настолько медленно, чтобы мы могли всё это вынести.

— Ну, как если идти детскими шажками.

— Именно. Мы шли детскими шажками как вид, пока в конце концов не пришли к откровениям, к истинам, на которых построена наша цивилизация. Но все мифы, что нас наставляли, по-прежнему важны, отчасти потому, что сделали нас теми, кто мы есть, а отчасти потому, что нам всё ещё нужны истории, чтобы учиться жить, ведь мы вечно забываем.

— У меня от этого голова кружится.

— Ничуть. Ты не из тех девочек, у кого кружится голова.

— Так это всё будущее, которое вы собираетесь мне открыть?

Провидица разжимает сложенные руки, и в них оказывается белый цветок с толстыми, как воск, лепестками. Цветок такой большой, что никак не мог бы уместиться в маленьких ладонях провидицы. Он втрое больше самого крупного цветка магнолии, а лепестки толще, будто вырезаны из слоновой кости.

Вида говорит:

— Откуда взялся этот?

— Оттуда, откуда приходит всё. Это амарант. Неувядающий цветок мифа.

Женщина протягивает его через стол. Вида дрожащими руками принимает цветок.

Он так прекрасен, так сияет в тусклом свете, что Вида чувствует особую ответственность — не повредить его.

— Мы, — говорит провидица, — сотканы из всех мифов, которые через тысячелетия привели нас к истине, но есть один миф, вокруг которого ты построишь свою жизнь.

Чувствуя, что амарант озаряет её лицо так, как не смогли бы озарить свечи, Вида говорит:

— Что же это за миф?

— Со временем узнаешь. Ты станешь защитницей природного мира и всей его красоты, хранительницей диких существ, ибо не пожелаешь ни властвовать над природой, ни путать её с тем, что поистине священно.

— Я не понимаю, что это значит.

— Поймёшь. Однажды. Будь храброй.

Это слово слегка пугает Виду.

— Я не храбрая.

— Ты — сама сущность храбрости, дитя.

— Почему мне нужно такой быть?

— Потому что всё придёт к тебе — и хорошее, и дурное. Дурное тебе предстоит исцелять действием, хорошему — радоваться и делиться им. Запомни эти слова, девочка, слова, которые однажды станут особенно важны, — луна, солнце и дымящаяся река. Погоня за смыслом этих слов подвергнет тебя нестерпимой опасности. Будь терпелива, и смысл сам придёт к тебе, когда тебе это будет нужно, потому что такова твоя природа. Всё приходит к тебе в свой срок.

— Я не понимаю.

— Поймёшь.

Провидица проводит рукой над тремя стеклянными стаканчиками. Свечи гаснут разом, и комната погружается во тьму, которую лишь немного смягчает блеклый дневной свет, проходящий сквозь пёстрые оконные шторы.

Вида встаёт со стула, отворачивается от стола — и обнаруживает себя в тёплом утреннем свете, по ту сторону окружной дороги, идущей домой по грунтовой дорожке, с длинным стеблем амаранта, заткнутым за правое ухо.

На этот раз, в отличие от двух предыдущих, она острее и яснее понимает, что перенеслась сюда из кухни в ветхом доме словно по волшебству или в трансе. Она останавливается и уже начинает поворачиваться назад — думает: Не надо! — а потом спешит дальше между древесными колоннадами, под сводом их ветвей, стремясь поскорее добраться домой и показать дяде амарант.

Поднявшись по ступенькам крыльца, она тянется к цветку, заткнутому за ухо. Его там нет.

В панике пытаясь отыскать потерю, она проходит назад через двор и до самого конца длинной немощёной подъездной дороги, но не может найти даже единого воскового лепестка. Она останавливается у районной дороги и смотрит на дом, где ждёт провидица — с ещё не открытыми судьбами и странными истинами, которые ей предстоит сообщить.

Хотя пока юная Вида скорее озадачена, чем просветлена, она понимает, что амарант был предназначен ей и только ей одной, что она должна навсегда сохранить его образ в памяти и черпать мужество в том, что он обещает.

В пятницу вечером, через двадцать четыре часа после того, как Нэш Дикон впервые явился к ней на ужин по собственному приглашению, кухня для их второго «свидания» выглядит куда приветливее. Стол накрыт бежевой льняной скатертью с кружевной отделкой. Вида не имеет и не желает иметь дорогих вещей; однако, когда дядя был жив, он дарил ей предметы, которые, по его мнению, должны быть у девушки, чтобы придавать праздникам и особым случаям больше очарования, — в том числе четыре прибора хорошего фарфора. Белые тарелки опоясаны узкой золотой каймой; такие же каймы у блюдец и кофейных чашек. Хрустальные бокалы на ножке тоже были подарком дяди Огдена. Для середины стола она купила розы, только не красные, а белые. Салфетки в тон скатерти. Никаких бумажных полотенец и пластиковых стаканчиков.