Если кто-то, кроме Бида, узнал о её визите к Моргану Слайку, этот человек может заподозрить, что к исчезновению Бида Вида как-то причастна. Но если она сделает вид, что отступилась и больше не расследует смерть Хосе, преследовать её никому не будет нужды. Зная Бида, они, возможно, догадаются, что именно он пытался сделать и к чему привели его намерения, но шериф вряд ли явится с парой помощников и начнёт раскапывать Plymouth Superbird Hemi: это значило бы буквально вскрыть огромную банку с червями.

Наступила ночь. Над холодными бесплодными гранитными вершинами гор поднялась луна. Несколько одиноких облаков, похожих на арктические ледяные массивы, плывут по небу, отражая лунный свет, как отражали бы его айсберги в северном море. Большие виргинские филины, высматривающие добычу, перекликаются, уху-дукая друг другу, и время от времени взмывают в воздух, чтобы обрушиться на наземных тварей с сокрушительной силой, — в этом мире вечной охоты.

Закончив разбирать положение, Вида привязывает верёвку к завёрнутому трупу и стаскивает его с крыльца, вниз по ступеням, к стоящему рядом Plymouth, на котором приехал Бид. С трудом она заталкивает на заднее сиденье свёрток, уже приготовленный к могиле.

Из хозяйственной постройки за домом она выводит экскаватор-погрузчик John Deere, которым дядя Огден, помимо прочего, когда-то выкопал яму под огромный септик, который сам же и соорудил, и которым пятнадцать лет спустя Вида рыла дядину могилу. На машине установлен верхний ряд фар, и это надёжная рабочая лошадка, но предстоящая задача всё равно чудовищна. В идеале готовая яма на южном конце луга должна быть на три фута шире машины, на фут длиннее и на три фута глубже. К ней придётся сделать спуск, по которому автомобиль можно будет загнать вниз и уложить в отведённое ему место.

Грохот двигателя экскаватора-погрузчика разносится по луговине и лесу, но соседей поблизости нет, и потревожить он никого не может. А те, кто решает жить в такой глуши, столь же нелюбопытны, какого нелюбопытства ждут и от других.

Литры чёрного кофе, несколько больших шоколадных печений, испечённых накануне, и мятные таблетки от изжоги помогают Виде завершить первый этап работы чуть позже четырёх утра, после восьми часов непрерывного труда. Когда луна уже клонится к закату, она загоняет Plymouth и его глубоко безмолвного пассажира по спуску в яму. Машину она ставит ближе к правой стенке котлована, чем к левой, чтобы можно было достаточно широко открыть водительскую дверцу и выбраться наружу.

Хотя она совершенно измучена, к экскаватору-погрузчику она возвращается снова. Засыпает пространство вокруг машины и начинает засыпать её сверху.

Через час после восхода, когда день уже украшают певчие птицы, а ястребы подхватывают ту охоту, от которой ночные хищники отказались до сумерек, Plymouth скрыт под слоем земли в шесть-восемь дюймов. Идеально не получилось, но большего Вида сейчас сделать не в силах: ей нужно хоть немного поспать.

Позднее, подкрепившись пятью часами сна и плотным завтраком, съеденным уже после полудня, она возвращается к работе. Даже когда Plymouth уже лежит под лугом на глубине трёх футов и она бессчётное число раз проехала по этому месту, чтобы утрамбовать насыпной грунт, остаётся большой холм вынутой земли. В ближайшие дни она разнесёт его по южному концу луга, хотя часть почвы всё же придётся оставить на месте, чтобы досыпать её в могилу, когда рыхлая земля естественным образом осядет и образует предательскую впадину. Со временем она соберёт вызревшую траву, оберёт её и рассеет семена по голой земле.

На сегодня она загоняет экскаватор-погрузчик в сарай. Горячий душ — блаженство.

На ломтях цельнозернового хлеба — два густо намазаны горчицей, два других майонезом — она сооружает пару сэндвичей из холодного ростбифа, сыра хаварти, нашинкованного салата, помидора и нарезанных корнишонов. Захватив бутылку хорошего каберне, она ужинает в кресле-качалке на крыльце.

Один сэндвич Вида уже доела, когда ветерок мягко перекатывает по двору белую федору.

Белден Бид мёртв уже двадцать четыре часа. Теперь его гробом стал Plymouth. Стёкла повылетали, впуская внутрь потоки земли, когда почву утрамбовывали. У преступного владыки округа Кеттлтон уже нет ни малейшей надежды когда-нибудь снова воссоединиться со своей шляпой.

Отложив второй сэндвич, Вида торопится во двор за федорой, пока её не подхватило и не унесло дальше. Ни единой капли крови её не запятнало. Хотя шляпу всю ночь и весь следующий день носило ветром туда-сюда, выглядит она такой же белой и так же безупречно держащей форму, как в тот миг, когда Вида впервые увидела её на голове Бида.

Опыт приучил её верить в знаки и предзнаменования. Федора — вещь скромная. Если бы Белден Бид не погиб от насилия, которое сам же по ошибке и обрушил на себя, в этой шляпе было бы даже нечто комическое. И всё же её безупречная сохранность, а также то, что сама природа при помощи ветра и ночи скрывала её от Виды до этого мгновения, придают ей зловещее значение.

Стоя во дворе, Вида вертит шляпу в руках и решает, что с ней делать. Тысячелетия назад, когда охотники уходили в дикие земли с луками и стрелами, убив оленя или фазана, они не только приносили мясо к столу, но и шили одежду из оленьей шкуры или украшали свои одежды птичьими перьями. Природу чтут тогда, когда мудро и без остатка используют всё, что она даёт.

Вдруг исполнившись решимости, Вида надевает шляпу. Сидит она идеально.

Когда-нибудь она может пригодиться. Просто чутьё.

Вида возвращается на крыльцо, в своё кресло, ко второму сэндвичу.

Каберне в бокале на ножке краснее самого неба. Вскоре после наступления темноты, когда поднимается ранняя луна, её призрачный свет скользит по скошенным граням чаши из резного хрусталя, превращая эти узоры в иероглифы, ожидающие прочтения.

Поворачивая бокал в руке, Вида вспоминает черноволосую женщину в ветхом доме восемнадцать лет назад и табличку во дворе, украшенную полумесяцами и звёздами. Здесь открываются истина и будущее.

Стол горохово-супового цвета усеян пятнами других красок там, где поверхность выщерблена или исцарапана и сквозь настоящее проступает прошлое. Как и прежде, бумажные шторы на окнах опущены, хотя на этот раз безымянная провидица зажгла три свечи в стеклянных стаканчиках, тогда как раньше была только одна. Едва заметно мерцающие световые круги накладываются друг на друга на столе; отражаясь на потолке, их свет пляшет живее прежнего, складываясь в узор, наводящий на мысль о тайне, которая ждёт разгадки.

Книга — плата для провидицы, которую Вида принесла накануне, — лежит перед женщиной. Лёгкий сквозняк шевелит язычки пламени, и пальцы света скользят по мягкой обложке, будто некое призрачное присутствие умеет читать прикосновением, не раскрывая книги.

Сидя напротив десятилетней Виды через стол, провидица говорит:

— Ты была права, когда сказала, что эта книга злая и сердитая, что она хочет заставить тебя поверить в неправду.

— Но, — говорит девочка, — вы хотели то, что я ценю меньше всего. Не знаю, чем ещё я могла бы вам заплатить.

— О, этого более чем довольно, дитя. Не этой злой книжонки. Плата — в твоей способности распознавать гнев и ложь, которые она навязывает. Для меня уже великая награда — увидеть это в тебе.

Озадаченно Вида говорит:

— Кажется, я не понимаю.

— Однажды поймёшь. Душа у тебя, может быть, и старая, но сама ты ещё очень молода.

— Значит… вы всё-таки скажете моё будущее?

— Если ты уверена, что хочешь его услышать.

— Поэтому я и пришла в первый раз. Поэтому и вернулась дважды. Так вы пользуетесь хрустальным шаром, картами, чайной заваркой?

— Нет, дитя, ничего этого мне не нужно. Твоё будущее будет полно распрей и борьбы, утрат и скорби, сомнений и страха, и боли.