Когда у камня грубо выведено плоское основание, наступает очередь шлифовки: сперва грубым карбидом кремния, затем более тонкими абразивами. После шлифовки будет ошкуривание. Когда и оно завершится, нижнюю часть кабошона ждёт предварительная полировка, прежде чем она займётся формой остального камня. Возможно, к позднему вечеру пятницы она закончит всю работу.

Когда плоский срез готов, она решает, что на сегодня сделано достаточно. Выключает свет и идёт на кухню готовить ужин — феттучини с маслом и горошком, присыпанные пармезаном. Больше всего ей нравятся изумительные Morchella conica, нарезанные и сырыми уложенные поверх пасты.

Прежде чем заняться ужином, она поднимает плиссированную штору, снимает москитную сетку и распахивает окно возле задней двери. Небо так красно, что бледная трава на лугу кажется охваченной огнём, а лес — чёрным, как уголь.

Возможно, где-то очень далеко она слышит их зов, хотя, может быть, это лишь игра воображения. Они воют, чтобы предостеречь чужаков от охоты на их территории, чтобы созвать стаю после охоты, чтобы оплакать потерю одного из своих, а ещё по другим причинам, и каждый их крик отличается особым характером. Порой они воют просто от радости быть вместе, и, хотя это сладостный звук, людей, не умеющих различать один их зов от другого, он всё равно пробирает холодом. Когда-то волков в этих местах истребили; теперь у них снова есть здесь дом, хотя живётся им трудно и числом их мало. Их голоса для Виды — особая музыка, и она их не боится. На людей они не нападают. Убивают только ради пищи. Они не убивают ради удовольствия, чтобы потом оставить добычу гнить. Они никогда не убивают себе подобных. Вида слушает, а тёплый ветерок, напитанный запахами поля и леса, приносит ей звуки птиц, устраивающихся на ночлег, и жаб, пробуждающихся навстречу близящейся луне. Если волчьи крики ей не почудились, теперь они уже стихли.

Одиннадцатью месяцами ранее, в субботний день конца июня, когда погибает Хосе Ночелобо, небо серо до предела насыщенности и висит так низко, что вершины западных гор, кажется, уходят в облака бесконечно, словно прокладывая путь между этим миром и тайной следующего.

Городок Кеттлтон перекатывается по предгорьям и сползает вниз по их склонам, создавая иллюзию медленного, но непрерывного движения, хотя на самом деле это сообщество, живущее по инерции и мало изменившееся за десятилетия. Его здания время от времени подновляют и находят им новое назначение, но сносят и заменяют редко.

Население — двенадцать тысяч, и эта цифра почти не меняется. Большинство подающих надежды молодых людей уезжают после школы и возвращаются только навестить родных. Почти такое же число приезжих понемногу просачивается сюда — кто спасается от преступности в дурно управляемых городах, кто бежит из штатов с высокими налогами, и всех их хотя бы на время очаровывает перспектива тихой жизни в маленьком городке и величие гор.

К северу от Кеттлтона, ниже взмывающих ввысь пиков и выше предгорий, лежит то, что на окружных картах называется Гранд-Плато. Там, на более чем трёх тысячах акров ровной, почти безлесной земли, компания New World Technology добивается окончательного разрешения на строительство объекта, который, как обещают, принесёт Кеттлтону хорошие рабочие места.

По всему округу у этого проекта больше противников, чем сторонников. Мэр Харлан Коттер — совместно с окружными чиновниками, руководителями общественных организаций и тремя пасторами — устроил на этот день открытый форум, чтобы в благопристойной обстановке можно было выслушать все точки зрения и развеять ложные сведения — уважительно, но авторитетно.

Поскольку число жителей, которые, как ожидается, придут, превышает вместимость любого закрытого помещения в городе, ради встречи перекрыли квартал перед зданием суда. Складную помостную площадку — ту самую, которую на Хэллоуин, День независимости и в рождественскую неделю достают из хранилища, чтобы приподнять над шествиями судей конкурсов и местных важных персон, — вынесли и собрали.

Толпа оказывается ещё больше, чем ожидали: она заполняет улицу, кольцом окружает возвышение и ярусами выстраивается на ступенях суда за спинами выступающих. День тёплый, но не душный. Не исключено, что прежде, чем все желающие выскажутся, разразится гроза. Хотя более половины собравшихся убеждены, что, если проект на Гранд-Плато одобрят, это плохо скажется и на городке, и на их жизни, а чуть менее половины с ними не согласны, тревога ещё не переросла в гнев. Кеттлтон — не Эдем; зло имеет в этом округе свои опорные пункты, но до сих пор люди здесь не раскололись по-настоящему на враждебные лагеря из-за таких поверхностных различий, как класс, раса, пол и политика. Никто не ждёт — и мало кто одобрил бы вслух — какого-либо насилия в этот день.

Четверо выступающих должны говорить по очереди — то за проект, то против, — хотя мероприятие и не оформлено как официальные дебаты. Когда каждый получит свои пятнадцать минут, слушателям предложат задавать вопросы, пока все не останутся удовлетворены ответами или пока внезапный ливень не положит конец дальнейшему обсуждению.

Хосе Ночелобо, которому в то время тридцать четыре, выступает третьим. Прежде он преподавал историю, а последние два года является самым молодым директором за всю историю старшей школы Кеттлтона. И как учитель, и как администратор он ещё и тренировал школьную команду по американскому футболу, ведущую к победам. Тремя месяцами ранее он, будучи безоружным, обезвредил школьного стрелка — одурманенного наркотиками парня по имени Том Кайт; двое учеников были ранены, но благодаря быстроте и самоотверженности Хосе никто не погиб. Его любят, им восхищаются почти все; это самое близкое к местной знаменитости, что есть — или когда-либо было — у Кеттлтона, хотя сам он с достоинством и самоиронией всякую похвалу от себя отводит.

Он красив без тщеславия, силён без заносчивости, смел без свирепости, и Вида любит его. Он хочет на ней жениться, и она сама хочет замуж. Но до сих пор колеблется. После более чем двух десятилетий почти затворнической жизни ей кажется, что у неё недостаёт ни светскости, ни уверенности, чтобы стать женой человека, который как директор, тренер и всеобщий любимец находится в самом центре общественной жизни городка. Хосе уверяет её, что в ней достаточно ума, достоинства и обаяния, чтобы покорить всех, как она безраздельно покорила его самого. И в этот день, когда она видит его на сцене рядом с другими, ожидающего своей очереди к микрофону, он кажется ей женихом из сказки — не принцем, но человеком с поистине княжеской статью, — и она решает, что была дурой, не приняв его предложение сразу. Она хочет выйти за него как можно скорее.

Чтобы не отвлекать его, когда Хосе выйдет к микрофону и начнёт свою речь, Вида не становится близко к сцене, а остаётся в задних рядах. Хосе не подстрекатель толпы и не склонен к обманам и передёргиваниям, которыми грешат политики. Он идёт вдоль края сцены расслабленно, ни разу не повышая голоса. Проходит всего три минуты его выступления, и уже становится ясно: его доводы кажутся публике неожиданными, но убедительными.

Пятеро подростков, учеников одной из двух других старших школ округа, несут по две бутылки воды каждый — не для того, чтобы утолить жажду, а чтобы вызвать минутную сумятицу. С того или другого конца перекрытого квартала оглушительно ревёт пневмосигнал грузовика, и Хосе умолкает. В толпе головы поворачиваются на звук. И в тот же миг подростки разом забрасывают Хосе десятью бутылками, а потом бросаются бежать сквозь тысячу с лишним человек, собравшихся на улице, и исчезают прежде, чем кто-либо толком понимает, что произошло.

Получив удары в грудь и по голове, Хосе ошеломлён. Он теряет равновесие. Помост для выступающих всего в семи футах над мостовой. Переносная лестница, которую подкатили к сцене и закрепили, — с металлическими ступенями и поручнями. Он спотыкается, падает на колени и срывается со сцены вниз по лестнице головой вперёд, не успев остановить падение.