— Нет.

— Ненавижу, когда они начинают шептать, что именно они говорят. От этого меня ещё сильнее ведёт.

— Тогда не слушай. Слушай только меня. Мы будем разговаривать, пока они не перестанут шептаться.

Хотя, пока она вела его к дивану, он шаркал как дряхлый старик, теперь он кажется маленьким ребёнком. Она держит его руку в обеих своих руках.

В его нынешнем состоянии память у Моргана наверняка потом будет в дырах. Вида идёт на риск, упоминая имя мальчишки, который, по словам Анны Лагаре, тоже бросал бутылки в Хосе Ночелобо.

— А кто такой Деймон Орбах?

Морган хмурится.

— Откуда ты знаешь Деймона?

— Не знаю я его. Просто когда ты сказал, что у Хораса и Кэтрин Бидов всего до хрена, ты добавил: «точно как у Деймона Орбаха».

— С чего бы мне такое говорить?

— Откуда мне знать, детка? Что сказал, то сказал.

— У Деймона ничего нет. Это у его папаши, Перри, самый большой вес в округе. Когда-нибудь всё это, может, станет его, только старик у него такой жёсткий сукин сын, что никогда не сдохнет.

— Значит, Деймон твой приятель, да?

— Мы тусуемся вместе. У нас похожие обиды. Так Деймон говорит. «Похожие обиды». Блин, меня плющит.

— Чем тебя так плющит?

— Давит. Как будто на мне груз. Будто это ты лежишь на мне, только не так приятно. Ты должна лечь на меня.

— Полежим позже, сладкий. Когда тебе станет лучше. Ты продаёшь Деймону дабы или что-то в этом роде?

— Да ты что, на хрен. Старик Бид мне бы яйца отрезал.

— Почему?

— Только Бид снабжает Деймона, и только тем, чем Бид сам хочет. Он не хочет, чтобы Деймон случайно себя смыл.

— Смыл себя?

— Передознулся. Я такой тяжёлый. — Он уже начинает заплетаться. — Никогда не был таким тяжёлым.

— Ты в порядке, детка?

— Я, блин, кит. Но всё нормально. Только ты никуда не уходи.

— Куда мне идти? — спрашивает она.

— Я уплываю, но вернусь.

— Я буду здесь.

Под полотенцем рот у него расплывается в вялой улыбке.

— Я человек-загадка.

И тут он начинает храпеть.

Она снимает ткань с его глаз и уносит на кухню. Бумажными полотенцами быстро вытирает стол для завтрака и задвигает под него оба стула. Возвращает пакет с апельсиновым соком и коробку конфет в холодильник, упаковку булочек с корицей — в хлебницу. Моет оба высоких стакана, ставит туда, откуда Морган их достал, выливает в раковину оставшееся шампанское, пускает воду, чтобы смыть запах, и насухо вытирает мойку. Уходя, она забирает с собой все использованные бумажные полотенца, пустую бутылку из-под шампанского, пробку и проволочную уздечку, которая прежде удерживала пробку.

Полностью уничтожить все следы своего визита вряд ли поможет ему поверить, будто она ему привиделась, как и птицы с человеческими лицами. И всё же интуиция подсказывает: без вещественных свидетельств, которые подстёгивали бы его память, воспоминание о том, как она выглядела и что он ей наговорил, останется в лучшем случае смутным. Интуиция никогда её не подводила, и не только тогда, когда она искала драгоценные камни. Её интуиция — такой же дар, как и у Лупо, и у волков, которых он ведёт через опасности дикой природы.

Она проходит четверть мили до своего пикапа и возвращается домой по дороге лесной службы, чтобы снова не проезжать мимо дома Слайков. По пути она обдумывает то, что узнала, и то, сможет ли хоть как-то использовать это знание. Она подозревает, что, даже если Морган так никогда и не поймёт, что она была Конни Купер, он всё равно когда-нибудь снова войдёт в её жизнь — уже с намерением убить.

Теперь, спустя девять месяцев после своего визита к Моргану Слайку, Вида сожгла фотографию Белдена Бида, которую помощник шерифа Нэш Дикон оставил, чтобы её терзать. Она выбросила красные розы, подаренные Диконом, и избавилась от его зубной щётки и пасты. Кроме того, она подперла входную и заднюю двери брусками два на четыре, чтобы его полицейское приспособление для отпирания замков оказалось бесполезным, и теперь принимает горячий душ.

Когда шампунь смывается с её волос, а пар затуманивает стекло кабинки и заволакивает воздух, её быстро охватывает то чувство, к которому обычно приходится идти довольно долго, сосредоточиваясь, — ощущение, что она освобождена от тирании собственного «я». Возможно, это не просто чувство и не просто ощущение, а подлинное состояние; ей неинтересно разбирать этот миг по частям, ей важно лишь его пережить. Она не обитает ни в прошлом, ни в будущем, её не терзают ни воспоминания, ни ожидания. Осознание собственного тела — его теперешних болей, его возможной способности к наслаждению — отступает. Она не не думает — но о ней думают; она не знает — но её познают. Она — стремительный поток воды и его шепчущий шелест. Она — жар воды и пар. Она ждёт так же терпеливо, как иногда ждала волков, хотя теперь ожидает чего-то большего, чему у неё нет даже образа, ждёт без надежды, но и без дурного предчувствия. Когда она снова замечает, как мокрые волосы липнут к шее, как струи воды обрисовывают контуры её тела и как в воздухе держится остаточный аромат мыла, это значит, что она вновь подчинилась тирании собственного «я». И хотя никакого нового понимания ни самой себя, ни мира, каким она его знала, к ней не пришло, усталости в ней больше нет.

Она одевается к вечеру. В библиотеке, из дядиной коллекции виниловых пластинок, выбирает Концерт Моцарта для фортепиано с оркестром № 23 ля мажор, K. 488. С минуту или около того она стоит совершенно неподвижно, слушая первую часть. Сколько бы раз она ни слышала эту музыку, та неизменно рождает в ней взлетающий оптимизм.

На кухне она подходит к холодильнику за бутылкой холодного чая, которую хотела достать ещё раньше — до того, как увидела розы и фотографию Белдена Бида и отвлеклась на необходимость избавиться от них. Накануне она испекла пирог с яичным заварным кремом, но не разрезала его. Сегодня вечером она собиралась съесть кусочек на десерт. Пирог осквернён. Нэш Дикон не просто отрезал себе ломоть; он обошёлся со всем пирогом так, словно она испекла его специально для него, поковырял тут и там, съел, что хотел, и вернул в холодильник вместе со своей грязной вилкой. Рядом с пирогом лежит конверт.

Пока этот маленький дом наполняет исполнение Рубинштейном K. 488, первобытная эмоция гнева во всех её оттенках ускользает от неё. Вместо этого её наполняют стальная решимость и мужество — куда более в духе этой музыки.

Лопаткой она соскребает остатки пирога в мусорный пакет, куда уже отправила розы. Вымыв форму для выпечки и вилку, вытерев их и убрав на место, она садится за стол с посланием, которое он оставил, пока она была на россыпном прииске.

Конверт не заклеен. Вида достаёт из него лист бумаги и разворачивает. Похоже, он напечатал это на компьютере, но документ, конечно, не сохранил. Для суда такая бумага не доказывает ни намерения, ни личности автора. Он сам назначил себе ужин у неё дома.

Дорогая,

Я с таким нетерпением жду домашнего

ужина завтра вечером в шесть часов. У

меня нет особых пожеланий по поводу

меню. Я уверен, что всё, что ты

приготовишь, будет так же безупречно,

как и ты сама. Прошу лишь об одном:

из твоих двух платьев надень белое.

Наш общий друг, мир праху его, однажды

видел тебя в чёрном платье и сказал,

что ты была неотразима, но белое

лучше соответствует этому счастливому

случаю. С любовью и поцелуями.

На кладбище, когда хоронили Хосе Ночелобо, на ней было чёрное платье. Она сомневалась, что Белден Бид — «наш общий друг» — присутствовал на службе.