Позади них Монгер шумно прочищает горло. Говорить он не собирается и не оскорбился, потому что по части подобных вещей это не в его природе. Он просто издаёт шум из-за мокроты.

— Сперва Белден, теперь Нэш, — говорит Тротт. — Так, выходит, эта девка убирает тех, кого считает причастными к тому, что Ночелобо помер?

— Вот это нам и нужно выяснить. Её мотив, то, что она знает.

— А чего ж она восемь месяцев тянула между Белденом и Нэшем?

— Может, боялась, что, если убрать их почти подряд, подозрение слишком явно падёт на неё. А может, чёрт возьми, Ночелобо тут вообще ни при чём.

После паузы Тротт говорит:

— Как бы хороша она ни была с виду, а баба она жёсткая.

— Или просто умеет выживать, только защищается — и делает это хорошо.

— Какой бы она ни была, такая хрень может пустить проект под откос.

— Не пустит. Сделка слишком сладкая, чтобы позволить кому-то вставлять нам палки в колёса.

— Почитай, кто-то уже вставил.

— Это ты к чему?

— А ты подумай об этих восьми месяцах, — говорит Тротт.

— И что в них?

— А то, что на плато ни черта не сделано.

— Сделано немало, — возражает Вектор. — Всё упирается в согласования. Нужны подписи от дохрена каких ведомств. Работа идёт.

— Такими темпами, когда всё закончится, я уже буду в подгузниках для взрослых и собственное имя не вспомню.

— Всё уже схвачено. Им просто надо сделать вид, будто они соблюдают правила. Вообще-то, чем дольше это тянется, тем лучше.

— Это ещё почему?

— Деньги уже выделены с полной защитой от инфляции и с лёгким утверждением перерасходов, безо всяких сроков по результатам.

— У меня-то с результатами никогда проблем не было, — говорит Тротт, — вот только эти сроки и могут сделать брак мрачным делом.

— Ну и как нынче поживает Кора?

— Толще стала, злее, нового муженька своего в могилу клюёт раньше срока. Так что, даже если там и землю не начнут рыть, ты думаешь, такому простому работяге, как я, светит годовая премия?

— Будешь доволен. Выплаты уже идут, просто пока не такие большие и не такие быстрые, какими будут позже.

— Значит, нам только и надо, что быть добрыми гражданами да делать своё дело.

— Именно.

— Сломать эту девку, чтобы вытащить из неё всё, что она знает, убить, а потом сжечь дом вместе с ней. В детстве я бы не подумал.

— Не подумал о чём? — спрашивает Вектор.

— О том, как однажды мне будут так щедро платить просто за то, что я веселюсь.

— Великая страна.

— Это уж точно.

Беспокойство Вектора усиливается, и всё же он не понимает, отчего ему так не по себе. На шоссе нет ни одной машины, словно оно ведёт из ниоткуда в никуда. Когда мотор заглохнет, может статься, мир за окнами исчезнет и на его месте останется пустота. Когда они откроют двери, воздуха, может быть, уже не будет.

— Господи, — говорит он.

Тротт косится на него.

— Господи — чего?

— Ничего. Просто я... только сейчас понял, что мы почти приехали. Поворот к её дому будет справа, примерно через милю.

— Это не напротив ли того церковного дома, где четверых застрелили?

— Прямо напротив, да.

— Помнишь ту чокнутую гадалку?

— Какую ещё гадалку?

— Ну, давным-давно она какое-то время промышляла в этом доме, ещё до того, как там церковь устроили.

— Что-то такое я слышал.

— Я однажды к ней ходил, — сообщает Тротт.

— Ты что, веришь в гадалок?

— Это восемнадцать лет назад было. Мне девятнадцать. Я тогда не был таким умным в таких делах, как сейчас.

— И что она тебе сказала? Насколько промахнулась?

— Да ни в какую мишень она и не целилась. Будущее даже у однодневки не увидела бы, будь та уже на середине своих двух дней в этом мире.

— Но что она всё-таки сказала?

— Говорит, денег ей не надо. Хочет только то, что я меньше всего ценю.

— Значит, разводила какую-то аферу.

— Ага. Я ей и говорю: дерьмо это всё, я всё своё высоко ценю, потому как мне пришлось немало задниц надрать, чтоб всё это получить.

— И что, у неё нашёлся ответ? — спрашивает Вектор.

— Говорит, мне нужна суровая любовь. Я уж начал рассказывать, какая любовь мне больше всего по вкусу... только вот, сам не знаю, мне вдруг стало как-то не по себе — так с ней разговаривать.

— На тебя не похоже.

— Теперь вспоминаю и сам себя не понимаю. Ну так вот, она говорит: мол, видит, как я вообще ни в грош не ставлю собственную душу. Говорит, от этого у матери сердце разбивается.

— Она знала твою мать?

— Да хрен там. У той суки скорее железный шар треснет, чем сердце. Жаль, что она не сдохла при родах и не избавила меня от знакомства с собой.

— Так эта гадалка...?

— Она говорит: мол, даже сам дьявол такую жалкую штуку, как моя душа, не захочет. И что она тоже к ней не притронется, пока я сперва не поработаю над ней, не отполирую и не придам ей хоть какую-то ценность.

— К твоей душе.

— К моей душе.

— Что-то я не вижу, в чём тут афера.

— Да не было никакой аферы. Она про души заговорила — тут я и понял, что она спятила к чёртовой матери, и ничего толкового про будущее или ещё про что она мне не скажет. Ну я и свалил оттуда, пока она у меня карманы не обчистила.

Тротт тормозит.

— Вот оно. — Он сворачивает вправо, на грунтовую дорогу, ведущую к дому Виды.

— Выруби фары и остановись здесь, — говорит Вектор. — Дальше пойдём пешком, чтобы не разбудить её раньше, чем захотим сами.

Монгер и Рэкман выходят из машины последними. Когда Гален Вектор видит, как они выбираются в лунный свет, ему кажется, будто машина никак не могла их вместить, словно их появление из недр пикапа — фокус сценического иллюзиониста. Они не самоанцы, хотя обладают той же грозной внушительностью. Если, как сказано в Библии, некогда на земле жили великаны, то Монгер и Рэкман — уплотнившиеся потомки этой давно исчезнувшей расы. Они единокровные братья, рождённые одной матерью с разницей в два года. Работают они слаженно, для людей таких габаритов движутся быстро и легко, в одном ритме и с одной и той же беспощадной целеустремлённостью. Одними только голыми руками они способны сделать с человеком то, для чего другим в их ремесле понадобились бы плоскогубцы, молотки и ломики.

Немощёная подъездная дорога уходит вверх дугой и скрывается из виду, с обеих сторон зажатая густым лесом. Бледная земля впитывает в себя лунное сияние, но, поскольку источник света стоит в зените, четверо мужчин не отбрасывают даже самой слабой лунной тени.

Со своего наблюдательного пункта среди западных деревьев Вида видит, как мужчины появляются на юго-востоке, там, где подъездная дорога выходит из лесных объятий и дугой входит в открытый луг. Безликие силуэты, они словно поднимаются из земли, как выходцы с того света, которым не нашлось вечного пристанища ни в Раю, ни в Аду, — прежде они мирно лежали без чувств в забытых могилах рядом с разлагающимися телами, а теперь заклятие призвало их к насильственному явлению.

Она поднимает бинокль и рассматривает непрошеных гостей. Луна ничуть им не благоприятствует, и даже в увеличении они остаются призраками.

Двое идут к задней двери дома и занимают позиции по обе стороны от неё. Двое других поднимаются на крыльцо и исчезают из поля зрения Виды.

Очевидно, эта вторая пара вооружена автоматической отмычкой на батарее — такого рода устройством, которое предназначено исключительно для полиции. Ночная тишина не доносит до неё ни звука стука в дверь. Ни выкрикнутый приказ, ни объявление об ордере не нарушают покоя, прежде чем мужчины оказываются внутри и окна не вспыхивают светом.

Заднюю дверь открывают изнутри, и веер света, метнувшийся наружу, падает на двоих, ждавших там, доказывая: это не восставшие духи, а плоть и кровь. Они входят в дом.