Теперь он уже на три мили дальше по дороге, глаза жжёт от недосыпа, желудок кислит от слишком большого количества кофеиновых таблеток. Кэнди Сасс и тревогу, которую она внушила ему из-за отсутствия у него антисептического геля для рук, он уже почти забыл. А вот забыть хоть малейшую подробность о Венди, богине аниме, он не в силах.

Хотя до рассвета остаётся всего сорок минут, он мчится к участку, где, по словам Вектора, Белден Бид и Нэш Дикон погребены в своих машинах — их могилы столь же ничем не отмечены, как и гробницы фараонов в пирамидах, глубоко занесённых подвижными песками Египта.

Слепленный системой Монтессори, подготовленный Пенси и доведённый до блеска в Гарварде, Реджис не должен был бы обладать ни малейшей способностью к суеверию. Он должен быть столь же свободен от страха перед высшими силами и призрачными присутствиями, сколь мало волнуют его чёрные кошки и разбитые зеркала. Но он не может отделаться от чувства, что космическая справедливость уже надвигается на него, на них всех, кто проталкивает проект, чтобы перекачать его средства себе в карманы; что растление его сердца известно; что времени на покаяние остаётся всё меньше.

Его ещё сильнее тревожит, когда в памяти всплывает тревожное шайеннское слово — Махео. Он натыкался на него несколько раз, пока много читал об округе Кеттлтон и его истории, прежде чем приехать в эту задницу мира. Шайенны, народ глубоко духовный, верят в верховное существо, Махео, «Мудрого в вышине».

Они также верят и в другого бога, того, что живёт в земле. Реджис не может вспомнить имя бога, который обитает у людей под ногами. Эта провальная память внезапно кажется ему значительной. Подземный бог наверняка природы более тёмной, чем Махео, и куда охотнее взыщет за преступления против Земли. И если ты даже имени своего врага не знаешь, как надеяться понять, когда он явится за тобой?

Сбавляя скорость перед поворотом на подъездную дорогу к дому Виды, Реджис вслух говорит:

— Это глупо, просто бред. Что со мной такое?

И сам же отвечает на свой вопрос:

— Ты устал. Вот и всё. Ты вымотан.

Объяснение не вполне его удовлетворяет, и он говорит:

— Чёрта с два. Тут всё гораздо хуже. Всё разваливается. Поднимаются силы, которых вообще не должно существовать.

Сворачивая на грунтовую дорогу, он резко одёргивает себя:

— Перестань разговаривать сам с собой, чёрт побери. Ты меня пугаешь.

И потому больше не произносит ни слова, пока впереди не возникает каменный дом, омытый звёздным светом: луна уже опустилась за высоченные пики западных гор.

В этом глубочайшем сне прошлое и будущее едины с настоящим, и доступно всё время целиком. Вида сидит в кресле-качалке. Ей десять лет. Ночь темна и глубока, хотя луна вчетверо больше, чем была когда-либо прежде, и тускла, как потускневшее серебро. Хосе Ночелобо стоит во дворе с другим мужчиной; они повернулись к ней спиной и смотрят на небесное явление. Как ни странен этот миг, Вида всё же чувствует себя в безопасности, в покое. Но тут в другом кресле-качалке появляется провидица в белом балахоне и жёлтых кроссовках, и настроение резко меняется, когда она говорит:

— Отдай мне то, что ценишь больше всего, и я, возможно, скажу тебе твоё будущее.

— Прежде это было то, что я ценила меньше всего, — говорит Вида.

Провидица пожимает плечами.

— Всё стало дороже, чем прежде.

Вдали поднимается низкий гул, словно приближается какая-то машина с мощным, но приглушённым мотором.

Вида в одно мгновение взрослеет на восемнадцать лет.

— Я не могу отдать то, что ценю больше всего. Это не моё, чтобы этим распоряжаться, и я бы никогда это не продала.

— Именно такого ответа я и ждала, — говорит провидица. — Перед тобой стоят твоё прошлое и твоё будущее, под луной. Не будь настолько глупа, чтобы цепляться за то, что было, вместо того чтобы принять то, что может быть.

Шум мотора, всё ещё приглушённый, уже ближе — низкий и зловещий звук, который, кажется, скорее чувствуешь, чем слышишь.

— Что это? — Вида поднимается с кресла. — Что приближается?

— Смерть, — говорит провидица. — Когда услышишь её не во сне, двигайся быстро. Сделай то, что и должна сделать женщина, бегущая с волками.

Провидица испаряется, и один из столбов крыльца исчезает, и секция перил с балясинами пропадает, пока Вида идёт к ступеням, которые растворяются позади неё, когда она спускается во двор. Огромная луна отступает, и по мере того как она уменьшается, Хосе поворачивается к ней, но исчезает прежде, чем их взгляды успевают встретиться. Под убывающей луной всё вокруг стремительно темнеет, и, когда она обходит незнакомца, чтобы увидеть, кто он такой, он прикрывает лицо рукой. Из щели между пальцами на неё смотрит глаз, окаймлённый изморозью лунного света. Луна, луг и человек обращаются в дым, и дым в одно мгновение иссыхает без следа, и во сне не остаётся ничего, кроме Виды. Она плывёт в пустоте, словно астронавт без страховки, затерявшийся в космосе, а потом зажмуривается перед ужасом небытия и продолжает спать там, где дальнейшие сны ещё не родились.

Во сне лицо Сэма Крокетта объято огнём, но пламя его не тревожит, потому что он убеждён: рядом с гадалкой он в безопасности, что бы ни случилось. К тому же его собаки с ним, в освещённой свечами кухне этой женщины, и именно они помогли ему сохранить рассудок и способность радоваться жизни в те годы, что прошли с тех пор, как огонь забрал его лицо. Провидица говорит:

— Есть собаки, а скоро будет кое-что даже лучше собак.

Звонит телефон, и он просыпается — уже без всякого огня.

Сэм не против, что его разбудили за несколько часов до того, как он обычно встаёт навстречу новому дню, потому что звонок означает просьбу привезти трёх его лучших собак для участия в поиске. Своими собаками он по-настоящему гордится.

Когда он вешает трубку и включает свет, три немецкие овчарки, делящие с ним кровать king-size, — Шерлок, Уимзи и Марпл — ворчат, сопят и зевают. Ещё четыре овчарки лежат на своих собачьих подстилках по углам комнаты.

Ни одна из семи не поднимается со своей лежанки, когда Сэм идёт в гардеробную одеваться. Они лишь поднимают головы и внимательно за ним следят.

Эти собаки никогда не лают, если хозяин не отдаст команду, а команда эта — Голос.

Когда он возвращается в спальню, уже одетый для погони, семь хвостов начинают стучать по семи мягким поверхностям, потому что его экипировка — обещание того, что некоторые из них совсем скоро отправятся на захватывающую охоту.

— Пошли, — говорит Сэм.

Словно их подбросил с лежанок какой-то механизм, щёлкая и скребя когтями по деревянному полу, овчарки высыпаются следом за ним из спальни более или менее упорядоченной стаей.

Много лет назад кухню расширили, чтобы устроить там место для поения и кормления собак. Перед тем как лечь спать, Сэм выставил четыре чистые миски, полные свежей воды.

Кто-то из овчарок пьёт перед едой, кто-то после, а кто-то — только после еды и после того, как сходит по нужде. У каждой свои привычки и предпочтения. Собаку можно выдрессировать так, чтобы она была воспитанной и исполнительной, но нельзя заставить её подавить собственную неповторимую личность, как это удаётся со многими людьми, которые готовы переделать себя в автоматов и заковать собственную душу в цепи во имя той или иной идеологии.

Сэму Крокетту нравятся немногие люди, нескольких он презирает, а о большинстве не знает, что и думать, — но собак он любит всех без исключения.

Пока он ставит вариться одну чашку кофе и начинает раскладывать по мискам утренний корм для своей стаи, овчарки кружат по кухне, смакуя вчерашние запахи, роются в ящике с игрушками или дефилируют с теннисными мячиками в зубах, давая понять, что были бы не прочь и поиграть.