Три дня подряд Вида доходит до конца частной дороги Огдена и усаживается в траве у обочины, где жёлтые бабочки исполняют безмолвный воздушный балет. Она смотрит, как жители округа с удивительной частотой наведываются к гадалке.

На четвёртый день Вида переходит шоссе и поднимается на крыльцо, где сидит женщина.

— Сколько вы берёте за правду и будущее?

— В твоём возрасте, — отвечает женщина, — ты ещё не забыла правду. Напоминать её тебе незачем.

Над этим ответом приходится немного подумать, прежде чем Вида понимает, о чём спросить дальше.

Женщина красива. Самое поразительное — и загадочное — в ней то, что невозможно определить её возраст, по крайней мере когда капюшон у неё накинут. Ей может быть и двадцать, и почти пятьдесят, и за шестьдесят. В разные мгновения она кажется разного возраста, словно жизнь её так важна, что в её лице с одинаковой силой присутствуют сразу три значительных этапа пройденного пути. Для десятилетней девочки это странная мысль, и Вида не произносит её вслух.

Вместо этого она говорит:

— Ну, я ведь пришла не затем, чтобы услышать, какую правду вы знаете. Я уверена, что знаете вы много, и всё это очень интересно. Но мне вот что хочется понять: сколько стоит, чтобы мне рассказали моё будущее?

Женщина закрывает книгу, которую читала, кладёт её себе на колени и опускает на неё обе руки. Потом наклоняется вперёд и улыбается.

— Я беру то, чем ты дорожишь меньше всего.

Это оказывается труднее, чем Вида ожидала.

— То есть... ну, например, пенни?

— Я не работаю за деньги, милая. Разве что это и есть то, чем ты дорожишь меньше всего. Но не приноси мне того, что, как тебе кажется, я хочу получить. Принеси то, без чего ты с радостью обойдёшься и что бросает тень на твоё счастье. А если это не вещь, которую можно принести в руках, избавься от неё, назвав её по имени, — и взамен я расскажу тебе твоё будущее.

— Мне надо об этом подумать, — говорит Вида.

— Да, милая, именно это я бы тебе и посоветовала.

Вида спускается с крыльца, потом оборачивается к женщине.

— Мистер Бёркхардт сказал моему дяде, что вы сняли этот дом на три месяца. Значит, завтра, когда я вернусь, вы ещё будете здесь?

— Похоже, из одного и впрямь следует другое.

— Мистер Бёркхардт говорит, что не знает вашего имени.

— Домик тут не ахти какой. Едва ли я смогла бы причинить ему большой вред. Мистер Бёркхардт берёт с меня вдвое больше обычной платы, потому что я предпочитаю не предъявлять никаких документов. Он высоко ценит наличные, уплаченные вперёд.

— Почему вы не хотите назвать ему своё имя?

— Я никому не называю своего имени. Одни знают его и без моих слов. Других оно испугало бы, а третьи сочли бы меня совершенно сумасшедшей, если бы я его назвала.

— Вы правда сумасшедшая?

— Это ты решишь сама после нашей третьей встречи.

— Но я же приду только завтра.

— Нет, милая. Ещё два раза.

— А. Наверное, вы знаете это, потому что видите будущее.

— Прошлое, настоящее и будущее едины. Зная первые два, знаешь и третье.

— Ну ладно, — говорит Вида и обнаруживает, что уже оказалась по ту сторону окружной дороги и идёт домой.

Живая гремучая змея, обезглавленная птица, куча экскрементов — всё это встревожило бы Виду не сильнее, чем розы на кухонном столе. Они являют собой самодовольное объявление об ухаживании, на которое она никогда не согласится, и вдобавок как бы заявляют, что Дикон уже обрёл над ней такую власть, которой невозможно противиться.

Войдя через парадную дверь, на которой оба засова были заперты, теперь она идёт к задней и убеждается, что там оба замка тоже надёжно заперты. Через узкие створчатые стёкла он проникнуть не мог. И всё же Вида обходит дом, проверяя окна одно за другим; все целы.

Она и не ждёт, что найдёт его здесь, притаившимся. Он не станет так скоро идти напролом и навязываться ей силой. Ему нравятся психологические игры, и он уверен, что такими пытками сумеет со временем расшатать ей нервы, сломить её дух и подчинить себе. Судя по всем доступным признакам, он уже оттачивал свои приёмы на других женщинах и принадлежит к числу тех мужчин, для которых власть над партнёршей, пожалуй, даже слаще самого секса.

Окно в ванной жалюзийное и маленькое, восемнадцать дюймов в ширину и фут в высоту; через него никто не пролез бы, но именно там она заканчивает осмотр.

На стойке рядом с раковиной у неё стоит удобный органайзер для ухода за зубами: в нём хранятся её зубная щётка, стопка бумажных стаканчиков и маленькая бутылочка ополаскивателя для рта. Эта белая керамическая вещица рассчитана на две щётки, и впервые со смерти дяди десять лет назад во втором гнезде торчит ещё одна.

В раковине застыли густые потёки ломкой зелёной пены — выплюнутая зубная паста, успевшая высохнуть. У Виды паста белая, не зелёная. Она открывает зеркальный шкафчик с лекарствами. Единственное, что он туда добавил, — тюбик своей зубной пасты.

Из шкафчика под раковиной она достаёт рулон бумажных полотенец и баллончик Lysol. Она смывает зелёную пену. Пока она дезинфицирует раковину, стойку и унитаз, к лицу её приливает жар сильнее того, что она чувствовала, когда копала драгоценные камни.

Он посягнул не только на её дом. Он ещё и застолбил участок в её сознании, откуда его не так-то легко будет изгнать. Он намерен лишить её покоя, подорвать её уверенность в себе и самоуважение. Ничего у него не выйдет.

Завернув его пасту и щётку в использованные бумажные полотенца, она выбрасывает их в мусорное ведро возле туалетного столика. Утром она соберёт мусор по всему дому и поедет, как делает раз в неделю, на окружную свалку.

Потом возвращается ко входу на кухню и стоит, глядя на цветы на столе. Её бьёт дрожь не от страха, а от негодования.

Она должна была это предвидеть. Дикон — помощник шерифа. У полицейских служб есть устройства на батарейках, способные в экстренной ситуации открыть даже самые надёжные засовы; существуют законы, определяющие, когда можно применять такие пистолеты для отпирания замков, но Дикон не из тех служителей закона, кто сам живёт по закону.

К небольшой пластиковой палочке, воткнутой в цветочную композицию, прикреплён маленький белый конверт. Ей хочется выбросить его, даже не открывая, но, если он по глупости оставил записку от руки, это улика, и её нужно сохранить.

Однако внутри конверта оказывается фотография. На снимке — Белден Бид, живой и ухмыляющийся, тот самый, кто на самом деле лежит в могиле, вырытой ею восемь месяцев назад экскаватором, и которого Лупо нашёл минувшей ночью, когда ему дали взять след Бида по запаху белой федоры.

Тем летом прошлого года, после того как Анна Лагаре уезжает в Техас на своём мотоцикле Big Dog Bulldog, Вида много размышляет о том, есть ли у неё хоть сколько-нибудь реальная возможность выступить против влиятельных людей, которые, сговорившись, формируют будущее Кеттлтона ради целей, сулящих им самое щедрое обогащение. В конце концов она приходит к выводу, что путь перед ней узок и опасен, но не безнадёжен. Действовать ей придётся с величайшей осторожностью — и ради собственной безопасности, и чтобы не подвергнуть опасности никого другого.

На кладбище, в день похорон Хосе, она случайно услышала, как один скорбящий говорил другому, что один из подростков, бросавших те бутылки с водой, Морган Слайк, живёт в одиннадцати милях от города, на дороге Лонг-Вэлли. Через месяц после откровений Анны Вида отъезжает на десять миль от городской черты Кеттлтона и начинает проверять имена на почтовых ящиках.

Белый дощатый дом семьи Слайк с крыльцом на колоннах ухожен, но не отличается никаким особым стилем; то же можно сказать и об отдельно стоящем гараже на три машины. Обнесённый белой ранчо-оградой, участок занимает акра два-три лугов.