Мысль о том, чтобы впустить его в дом, невыносима. Когда он переступит порог, её возможности резко сократятся.

Она встаёт и подходит к входной двери, но останавливается.

— Конверт. Документы.

Когда Бид наклоняется и подбирает конверт со столика, Вида задирает свитшот у правого бедра и вытаскивает из кобуры на поясе баллончик со спреем от медведей — единственное средство защиты, которое она сочла необходимым.

Что бы именно Бид ни увидел краем глаза, этого достаточно: он роняет конверт, лезет под пиджак и выхватывает пистолет из подмышечной кобуры. Пока он разворачивается к ней, облако распылённого состава ещё остаётся плотным, когда ударяет ему в лицо, мгновенно покрывая его маслянистым блеском. Слёзы заливают глаза, резко затуманивая зрение. Зрачки у него должны были тут же расшириться, впуская в себя слепящую мешанину бесформенных световых пятен. Она держит на нём полную семисекундную струю, так что, хотя он и отворачивает лицо, всё равно остаётся в облаке капсаицина. Потом отбрасывает баллончик. Даже когда Бида выворачивает, он судорожно хватает воздух ртом, словно двухголовый зверь, враждующий сам с собой. Он не может вдохнуть свежего воздуха и чувствует, что задыхается. Уши у него, должно быть, звенят не хуже сирены, ещё сильнее сбивая его с толку.

Он открывает огонь. Он её не видит. Если бы различал хотя бы смутный её силуэт, она была бы мертва. Но он стреляет раз, затем второй, полагаясь на удачу и близость, — одержимый властью урод, внезапно лишившийся власти, испуганный и взбешённый. Жёсткий треск каждого выстрела отдаётся гулко и пусто, будто Бид и Вида заперты при крыльце в железной конуре, а какофония звериного боя мечется и рикошетит от металлических стен.

Облако спрея расползается за спину Бида и дальше, за пределы крыльца, но, хотя его несёт сильно сжатый газ, жгучая взвесь как будто рассеивается мучительно медленно. Виде кажется, что и она, и её нападающий движутся в замедлении, словно пружина часов мироздания раскрутилась и само время подходит к концу. Она задерживает дыхание и шагом входит в третий выстрел, который прошивает воздух где-то в футе от неё. Насилие по природе своей стремительно, но в этот миг смертельной опасности она подхватывает кресло-качалку и таранит им нападающего так, будто пробирается сквозь вязкую жидкость. Как глубоководный водолаз под толщей миль воды, он пошатывается, пятится и врезается в балюстраду крыльца, рефлекторно стреляя ещё раз.

Этот выстрел ставит мир на место, и время снова мчится во всю прыть. Падая, Бид будто отшвыривает пистолет, словно сам им ошеломлён. Оружие с лязгом скользит по полу крыльца, и Вида бросается к нему, всё ещё не дыша и щуря глаза до узких щёлок.

С пистолетом в руке она оборачивается к Белдену Биду, который сидит на полу крыльца, привалившись спиной к балясинам перил; глаза у него всё ещё полны слёз, но дыхание уже не так тяжело, словно какой-то источник милосердия даровал ему краткую передышку от действия медвежьего спрея. Падая, он прострелил себе левую ногу, бедро. Судя по крови, расползающейся по ткани брюк и по доскам пола, пуля перебила бедренную артерию. Он быстро истекает кровью — и знает это.

Если осознание своей участи и должно было бы его смирить, то это не так, и неминуемая смерть не вырвала у него мольбы о помощи. Он не проклинает её, как она могла бы ожидать, а довольствуется тем, что обзывает её такими словами, которые отрицают её личность, превращают в неодушевленную секс-игрушку, инструмент для мастурбации. Брызгами слюны-халапеньо он постоянно, с нарастающей яростью, извергает различные непристойные слова, обозначающие одну женскую анатомическую особенность, как будто это не мужчина оскорбляет её, а демонический паразит, который обитает в Биде и ненавидит её, потому что будет изгнан из этого мира, когда умрет его хозяин.

Вида стоит над ним и смотрит, как он умирает, не предлагая ни помощи, ни жалости. Если в нём и вправду что-то поселилось, то лишь по его собственному приглашению; а если не поселилось ничего, значит, он самосозданное чудовище, духовный брат того человека, который убил её отца, сообщник в смерти Хосе Ночелобо, один из тех легионов, что алчут власти и натягивают на мир тьму, отрицающую свет, которым была задумана вселенная.

Он умолкает, глаза его широко раскрываются, и на мгновение Вида думает, что он умер. Повиснув над бездной на паутинно-тонкой нити жизни, он произносит хриплым, тонким, дрожащим голосом, в котором слышится то ли изумление, то ли даже трепет:

— Кто ты? Что ты? Откуда взялась эта луна — такая огромная, у тебя за спиной?

Сумерки ещё не наступили. Луна ещё не взошла.

Белден Бид выдыхает остаток своей жизни.

Она не может сообщить о случившемся. Они вывернут факты так, что всё станет доказательством убийства. Для неё в Кеттлтоне больше нет ни закона, ни справедливости.

Отказавшись и от бальзамирования, и от услуг похоронного гримёра, несколько раз перекатанный в малярном брезенте, стянутом клейкой лентой, вместе со своим пистолетом и маленьким флаконом хлороформа, Белден Бид, преступный владыка гор, лежит на крыльце и ждёт погребения без почестей. По счастью, он не взял с собой мобильный телефон, который своими GPS-сигналами, сохранёнными в облаке, мог бы доказать, что он сюда приезжал. Теперь луг и лесистые верхние склоны свидетельствуют об истине: те, кто жаждет власти и живёт ради неё, не приносят миру никакой пользы — кроме тех питательных веществ, которые даст почве их разложение.

Смыв кровь и дав доскам просохнуть, чтобы увидеть, какие пятна ещё придётся выводить, Вида некоторое время сидит на ступенях крыльца, обдумывая, что ей делать дальше. Она должна суметь заглянуть под внешнюю поверхность случившегося, понять все возможности, которые могут пустить под ним корни.

Она чувствует правду в словах Бида, уверявшего, что убийство Хосе было отступлением от тех методов, какими Терренс Бошварк добывает свои миллиарды. У этого великого человека столько прислужников среди правящего класса и бюрократии, что добиваться своего он может, лишь изредка прибегая к прямому насилию. Однако, если бы устранение Хосе устроил именно Бошварк, он поставил бы себя под такую угрозу, что не стал бы действовать с Видой вполсилы. Если бы он решил, что она докопалась до правды или хотя бы ищет её, то расправился бы с ней с той же беспощадностью, с какой расправился с Хосе. Люди его склада, решаясь на жёсткие меры, полумер не признают. Бошварк не стал бы возиться с подделкой доказательств, будто Огден подкупил окружного оценщика, чтобы тот изменил земельные карты и Виду можно было выселить.

Таким образом, почти наверняка Бид, встревоженный расследованием Виды, без одобрения Бошварка состряпал угрозу уничтожить репутацию Хосе с помощью обнаружения коллекции детской порнографии. Бид в одиночку планировал манипулировать Видой, чтобы заставить её написать письмо, которое он хотел. Бид, а не Бошварк, подготовил текст письма таким образом, что, если бы она написала то, что он продиктовал, власти могли бы расценить это как нечто такое, что она намеревалась передать Хосе, но так и не успела передать до его смерти. Если бы письмо было найдено вместе с конвертом с документами из офиса оценщика, можно было бы предположить, что обнаружение детского порно повергло её в стыд и отчаяние, после чего перспектива выселения была всем, что ей было нужно, чтобы прийти к выводу, что жизнь больше не стоит того, чтобы жить.

Следовательно, всё это и было затеей Бида, как он и утверждал, и почти наверняка он никому не сказал, что едет сюда. Должно быть, у него есть сообщник в конторе окружного оценщика — человек, который по какой-то причине не мог ослушаться его приказа, который, если понадобится, подтвердит подлинность поддельных документов, но едва ли знает, что Бид собирался вручить их лично, а затем убить её. Никто не знает, где Бид, — и не может знать, куда он делся, когда исчез.