Стол многих цветов, огоньки свечей, три фигуры света, пульсирующие на стене, пронзительный взгляд женщины…

— Я стану таким, как он?

— Как твой отец?

— Ага.

— В каком смысле — таким, как он?

— Я тоже буду предавать людей?

— Нет. Только не ты. Никогда.

Хотя луг поднимается к ещё более плотным рядам деревьев, где-то впереди земля уходит вниз, в долину, которая всегда всего лишь за следующим холмом, — в долину смертной тени.

Тесно сбившиеся вечнозелёные деревья, воздух, густо пропитанный хвоей, тропа почти вся в тени, утренний свет, раскалывающийся в ветвях на осколки, скользкая от мёртвых игл дорожка, хрупкие чешуйки опавших шишек, крошащиеся у неё под ногами. После стрельбы Вида слышит только собственное тяжёлое дыхание и стук сердца. И хотя лес покрывает тысячи квадратных миль гор и долин, вокруг этого мгновения смыкается странная клаустрофобия, а издаваемые ею звуки отдаются гулко, словно она бежит из ниоткуда в никуда по беговой дорожке внутри бочки или комнаты с металлическими стенами.

Она в хорошей форме, но бег вверх по извилистой тропе, даже всего с пятнадцатью фунтами за плечами, доведёт её до полного телесного истощения раньше, чем ей хочется об этом думать. Во что бы то ни стало она должна сохранять собранность и ясность мысли. Четвероногие следопыты идут по её следу быстро. Люди с ружьями жаждут убийства ещё сильнее, чем она предполагала. В этом отчаянном подъёме она дышит ртом; хвойный аромат так силён, что это уже не просто запах, а ещё и терпкий вкус — то лекарственный, то как от моющих средств, — он вязнет у неё в горле и, кажется, делает дыхание ещё труднее.

Она тревожится из-за собак — что их могли натаскать делать с ней и насколько точно они будут держаться своей выучки, — но тревожится и за собак. Лупо настроен на неё так, как она не в силах до конца понять и что, возможно, не смог бы постичь никто, кроме давней гадалки. Если он почувствует, что Вида в опасности, и явится со своей стаей, что может случиться, когда встретятся собаки и волки? Они принадлежат к одному роду, но не к одному виду: первые одомашнены, вторые дики. Когда ей было всего десять лет, ей сказали, что она — защитница Природы и всех её созданий. Годами это великое дело жизни казалось слишком непосильным для молодой женщины из гор, старательницы на россыпном прииске и книжницы со склонностью к уединению, лишь немного не доходящей до отшельничества. Однако день за днём после смерти Хосе, час за часом с тех пор, как Нэш Дикон впервые появился у её двери, Вида всё глубже пробуждается к истине о себе самой, к возможности страшной и вместе с тем волнующей миссии, которую происходящее, кажется, лишь подтверждает, — к судьбе, сходной с той, что провидица предрекла восемнадцать лет назад. Если есть хоть шанс, что на неё и впрямь возложена такая торжественная и почти магическая ответственность, она ни в коем случае не должна допустить, чтобы собаки и волки схватились между собой или пострадали от жестоких мужчин, идущих за ней.

Она думает: Сжалься над теми, кто любит и разлучён, над одинокими, над скорбящими, над боящимися, над всеми маленькими зверьками, которые проживают свою жизнь как добыча, но сжалься также и над животными, которые вынуждены убивать, чтобы выжить в этом падшем мире.

У Виды нет подобного долга — жалеть и защищать всех людей, а только тех, кто невинен, как невинны животные, кто смирен, как смиренны малые дети, кто добр. Она не верит, что среди мужчин, идущих по её следу, есть хоть один невинный, смиренный или добрый, но, если такой всё же найдётся, она верит, что узнает его — и сможет пощадить.

Если у неё и есть магическое предназначение, то магических сил для его исполнения у неё нет. Склон делается круче, а участок тропы под ногами ненадёжен, и ей приходится перейти с бега на быстрый шаг. Дыхание у неё горячее, она вся покрылась потом. Мышцы живота подрагивают. Икры болят.

Когда усилие ослабевает, она начинает слышать не только грохот собственного сердца и рваные выдохи. Новый звук сперва напоминает далёкий лязг, тревожно похожий на пулемётную очередь.

Однако расстояние — всего лишь слуховая иллюзия, и уже через несколько секунд она понимает, что шум идёт откуда-то рядом и сверху. Не лязг металла о металл. Более глубокая пульсация. Вумп-вумп-вумп взбиваемого воздуха, под ним — вой турбинного двигателя. Вертолёт. Что-то покрупнее, чем машина шерифского департамента. Боевой? Нет. Не могли же они втянуть в это военных. Возможно, спасательный вертолёт. У окружных правоохранителей такой вполне может быть.

Хотя день безветренный, деревья начинают дрожать ярдах в тридцати впереди неё и в пятидесяти справа, хвойные лапы вздуваются, ветви скрипят. Возмущение воздуха движется к ней, проходит, быть может, ярдах в двадцати перед ней и уходит влево.

Озадаченная этим, Вида останавливается, пытаясь представить их намерения. Лес так густ, что сквозь многослойное переплетение ветвей наверху видны лишь крошки неба. До земли доходит так мало света, что подлесок здесь скуден: листопадные папоротники, жёсткие травы, корсиканская песчанка, бледные колонии грибов; нижние ветви вечнозелёных деревьев часто стоят голыми, в ведьмоватых очертаниях. Никакое воздушное наблюдение не способно оказать реальную помощь поисковому отряду внизу. Наверняка даже инфракрасное сканирование не уловит здесь тепловую сигнатуру под этим переплетением многослойных крон.

Это не тот звук, что был во сне, когда она сидела на крыльце рядом с гадалкой, — не таинственный, а вполне отчётливый и легко узнаваемый. И всё же он не сулит ничего хорошего.

Перемена в тоне двигателя подсказывает ей, что вертолёт разворачивается и идёт обратно, словно прочёсывает этот участок, чтобы подтвердить подозрение пилота. Или чтобы снять повторные показания каким-то прибором, названия которого она не знает.

Когда рёв машины становится громче, Вида обращается к запасу сил, которого, казалось, минуту назад у неё уже не было. Она резко подаётся вперёд, сходит с извилистой тропы и берёт настолько прямой путь, насколько позволяют местность и редкий кустарник. Она избегает даже самых узких клинков солнечного света, пронзающих просветы между деревьями, словно это лучи наблюдения, способные передать гигабайты данных тем, кто ищет её с вертолёта.

И хотя её жизнь проходит как тень, как проходят все жизни, хотя и она сама всего лишь движущаяся тень, поспешно пробирающаяся сквозь архитектуру недвижных теней, она чувствует, как с каждым мгновением обретает всё большую вещественность, становится кем-то более грозным, чем была прежде. Её охватывает восторг. За ней идут собаки, целятся из винтовок жестокие люди, ищут её с вертолёта, и Бошварк замышляет убить её каким-нибудь иным способом, если эта попытка провалится, — и всё же возрастающая опасность не угнетает её, а оживляет и поднимает дух; пока ещё добыча, но скоро она станет охотницей. Годами она не понимала, что имела в виду одетая в белое гадалка; потом, когда поняла, прошли ещё годы, в которые она сомневалась, что странное, мистическое предсказание этой женщины вообще может исполниться. Теперь все сомнения исчезли. Она может и не выжить, но какое-то время будет той защитницей природы и всех её существ, которую провидица тогда увидела. Теперь на её плечах покров Хосе Ночелобо. Если ей удастся завершить его миссию, даже если она погибнет при этом, значит, её короткая жизнь была прожита не зря. Она бежит, бежит, бежит, и все лесные тени вступают в сговор, чтобы укрыть её, словно бегут рядом с ней, как духи-хранители, рождённые деревьями и восставшие из земли, празднуя её становление.

Вечнозелёные деревья содрогаются, сыплются мёртвые иглы, сбитые шишки с треском падают сквозь ветви, шишки — и что-то ещё. Вертолёт уже прямо над ней.