Сразу за собаками Две Луны несёт складную лопату. Сэм, оставив рюкзак дома, потому что к ночи они вернутся в лощину, тащит киркомотыгу. Они идут не на россыпной прииск; однако то, что им, возможно, предстоит выкопать, может оказаться ценнее всех драгоценных камней, которые Вида находила с тех пор, как дядя научил её искать сапфиры, хризобериллы и прочие маленькие сокровища.

Женщины идут позади мужчин и говорят о Вечной Лани и Огдене, которых уже нет, но которые всё равно присутствуют здесь не меньше любого участника этого шествия. О первой любви своей бабушки Дух Солнца узнала лишь тогда, когда Вечной Лани оставалось жить два дня; она пережила мужа, Джима Уайт-Клауда, которого любила, но которому так и не открыла, что, повинуясь родителям, разорвала связь с васикусом, которого любила ещё сильнее.

— Она говорила, что ни о чём не жалеет, — говорит Дух Солнца, — хотя мне кажется, я всё же видела в её глазах медовую печаль, сладкую и скорбную задумчивость о том, что могло бы быть. Мой дед Джим был хорошим человеком, но замыкался в себе, как ночной жасмин при дневном свете. Мне кажется, твой дядя Огден раскрывал сердце легче, чем мой дед.

— Настежь, — подтверждает Вида. — Всегда.

— По причинам понятным, но всё же неверным, — говорит Дух Солнца, — мои прадед и прабабка упрямо восстали против самой истинной из всех истинных любовей. — Улыбка её изгибается очаровательной дугой иронии. — И всё же, если бы они не запретили ей выйти за твоего дядю, меня бы не существовало.

Волки идут следом за женщинами, с серьёзными мордами и с ярким звериным блеском в глазах, обозревая лес так, словно стерегут угрозу, которую уже чуют, но ещё не видят.

Высоко над землёй, в винтокрылой машине, почти такой же тихой, как воздушный шар, Бошварк и Ятаган плывут сквозь ранний послеполуденный час, словно находятся во сне о том, что возродились орлами.

Терренс Бошварк любит не только деньги. Не меньше он увлечён и теми излишествами, которые можно на них купить. Самый маленький из его многочисленных домов включает двадцать четыре тысячи квадратных футов жилой площади, а самый большой втрое просторнее. В его коллекции автомобилей, насчитывающей двести девятнадцать машин, есть семь классических Rolls-Royce, в том числе три, некогда принадлежавшие британским королям и королевам. Он владеет абстрактными экспрессионистскими полотнами на четыре миллиарда долларов — настолько бессмысленными и уродливыми, что, окажись они в одной галерее, знатоки такого искусства с восторгом покончили бы с собой. Он коллекционирует экзотические наручные часы стоимостью от пятидесяти тысяч до полумиллиона долларов, будто с каждой покупкой приобретает не просто прибор для отсчёта времени, а само время — новые годы жизни, а может, и вечную жизнь.

При каждом жилом владении Бошварка имеется выпущенный ограниченной серией четырёхместный вертолёт с новейшей технологией Blue Edge и ультрасовременным глушением двигателя — либо прямо на территории, либо в соседнем ангаре. Оснащённый безшарнирным двигателем, главный ротор Blue Edge имеет пять лопастей двойной стреловидности, и на каждой из них по три закрылка Blue Pulse на задней кромке, которые автоматически срабатывают до сорока раз в секунду. Это почти полностью устраняет взаимодействие лопасти с вихрем от предыдущей лопасти — именно это и создаёт звук своп-своп-своп, когда лопасть врезается в следовой вихрь, оставленный лопастью перед ней.

Имея четырнадцать резиденций, Бошварк, следовательно, владеет и четырнадцатью дорогостоящими винтокрылыми машинами, способными лететь в так называемом «режиме шёпота». И хотя это скрытное продвижение по небу, особенно по ночам, внушает ему чувство превосходства над человечеством и льстит его внутреннему ребёнку — или той прогнившей версии ребёнка, которая ещё каким-то образом в нём уцелела, — этот флот не такая уж прихоть, какой может показаться. Помимо транспортной функции, эти вертолёты служат ещё и воздушным оружием охраны.

Тайно доработанный командой специалистов по переоборудованию, каждый такой аппарат представляет собой боевой вертолёт с пулемётом пятидесятого калибра и барабанной лентой на шестьсот патронов. Воздушное оружие такой мощи ни к чему, когда возникает нужда разобраться с любопытным нарушителем границы, с ворами или с группой похитителей: опытная служба безопасности Бошварка может уладить подобные неприятности обычными средствами. Однако благодаря своим связям с теневым государством и с теми, кто стоит во главе Федеральной резервной системы, он знает, какой хаос начнётся, если произойдёт — или будет устроен — катастрофический финансовый кризис. Общество рухнет, насилие вспыхнет с дикой силой. Даже такие высоко стоящие люди, как Бошварк, окажутся под угрозой — пусть всего на несколько недель, пока правящий класс не осуществит переход от нынешней полуфашистской системы к чистому, славному и выгодному фашизму. Его вооружённые малошумные винтокрылые машины, наряду со множеством других предосторожностей, позволяют ему спать по ночам — если только люди и события не довели его до такой ярости, которая порождает бессонницу эффективнее, чем пять кофейников кофе.

Сейчас, несмотря на всё, что пошло не так, его недовольство — лишь брюзгливая досада, тлеющее раздражение, и всё потому, что он сам взял дело в свои руки и очень скоро устранит сучку Виду и всех, кого она вовлекла в свой крестовый поход против проекта на Гранд-Плато. Он действует лично, а такое он уже время от времени делал прежде — и всегда с большим успехом. Иногда полезно выбраться из кабинета, из зала заседаний и выйти в поле именно тогда, когда это важнее всего.

Сидя в кресле пилота, Ятаган ведёт машину в двадцати футах над кронами; затем она снижается вслед за уклоном местности и зависает над лощиной, где на ограждённой деревянным забором части луга пасутся две лошади.

Ятаган сажает вертолёт носом к дому и глушит двигатель. Лопасти ротора в последний раз беззвучно рассекают воздух и замирают.

— Ну и дыра, — говорит Бошварк.

Оба мужчины носят пистолеты в плечевых кобурах, скрытых под спортивными пиджаками. Те, кто забрался так далеко от цивилизации, должны, вероятно, настолько не доверять людям, что встретят любого пришельца враждебно, однако едва ли откроют огонь без повода. Мак Ятаган — человек серьёзный, с мягкой внешностью; его легко принять за растерянного регента хора, который опаздывает на репетицию и ищет свою церковь. Но мало кто достаточно проницателен, чтобы распознать в нём человека, способного поджечь сиротский приют, лишь бы расчистить участок и облегчить его продажу своему хозяину под строительство тридцатиэтажного дома класса люкс. Что до самого Бошварка, то с двадцати с небольшим лет он лепил свою внешность и расслабленную манеру двигаться по образу и подобию самого любимого в истории ведущего детской телепередачи — мистера Роджерса; и потому его жестокость — и в личных делах, и в бизнесе — всякий раз становится неожиданностью для тех, кого он ещё не успел пропустить через мясорубку.

К тому времени, как Бошварк и Ятаган поднимаются на лоджию, никто не выходит из дома посмотреть, почему во дворе сел вертолёт. Ятаган стучит в дверь, ждёт, потом стучит снова, но ответа нет. Бошварк пробует дверь — не заперто, — и они оба входят внутрь, окликая хозяев и спрашивая, есть ли кто дома.

Дом больше средней квартиры среднего класса на Манхэттене, но ненамного. Им требуется меньше минуты, чтобы убедиться: здесь никого нет.

Ятаган замечает на полу у дивана в гостиной два рюкзака. К клапану верхнего кармана одного пришита нашивка с именем и номером телефона. Имя — Сэм Крокетт. На втором рюкзаке имени нет, но, осмотрев содержимое, Бошварк находит пару кожаных перчаток, достаточно маленьких, чтобы подойти женщине.

— Куда бы они ни ушли, — говорит Ятаган, — за своим снаряжением они вернутся.