Со своего места Вида не видит, что именно с ним произошло. Но по реакции других выступающих и по крикам людей в первых рядах она боится, что Хосе мог получить серьёзную травму даже при таком коротком падении. Когда грузовой гудок наконец смолкает, она пытается пробиться вперёд. Потрясение, вызванное случившимся, словно сгустило многолюдье в одно существо с тысячами нескоординированных конечностей, которые сопротивляются её продвижению.

Как и на любом большом публичном мероприятии, здесь дежурят бригады неотложки, готовые откликнуться на любую беду. К тому времени, когда Вида добирается до сцены, Хосе уже перенесли в машину скорой помощи. Взвизгивает сирена.

Мемориальная больница Кеттлтона находится в восьми кварталах отсюда. Её пикап припаркован позади библиотеки, в стороне, противоположной больнице. Если толпа начнёт расходиться, улицы немедленно забьются машинами. В когтях муки-тревоги-ужаса Вида не вполне осознаёт, что уже бежит пешком по тротуару, пока здание суда не остаётся далеко позади, на целый квартал.

Время и расстояние искажаются, как в кошмаре. Восемь маленьких городских кварталов кажутся растянувшимися в восемь миль. Хотя она молода, в хорошей форме и вынослива настолько, что способна выдержать марафон, ей кажется, будто она пробежала уже столько, что вот-вот рухнет без сил, — так сильно её сердце разгоняют и усилие, и дурное предчувствие.

Когда она добегает до больницы и, спеша, оказывается под навесом у входа в приёмное отделение, машины скорой там нет, и она понимает, что уже несколько кварталов не слышала сирены.

Пневматические двери бесшумно разъезжаются перед ней. За стойкой регистратуры сидит рыжевато-каштановая веснушчатая женщина с изумрудными глазами.

Вида говорит:

— Мой жених.

Хотя предложения Хосе она ещё не приняла, эти слова она произносит как заклинание, способное отвести зло, как просьбу и как молитву.

— Хосе Ночелобо, мой жених, с ним что-то случилось у здания суда.

Сотрудница регистратуры сострадательна и мягка, но доброта умеет причинять особую боль, когда приносит весть, которую невозможно вынести.

— Девочка моя, — говорит она, поднимаясь из-за стойки. — О боже, милая, мне так жаль. Иди сюда, присядь.

Но Вида не хочет садиться, и, хотя она читает послание в этих изумрудных глазах так же верно, как читает включения в драгоценном камне, всё равно говорит:

— Мне нужно к нему. Если я буду рядом, с ним всё будет хорошо. Отведите меня к нему.

Но отвести её не могут, потому что его здесь нет. Сотрудница обнимает её, и хотя Вида не хочет, чтобы её обнимали, потому что в таких обстоятельствах это может означать только одно, всё же сама цепляется за эту женщину так, как потерпевший кораблекрушение моряк цепляется за любой обломок, способный удержать его на плаву. Хосе сломал шею и умер либо на месте происшествия, либо по дороге. Его увезли к коронеру, который произведёт вскрытие, — и это всё, вот и всё, конец. Такова официальная версия.

В ту январскую ночь, когда у Виды умирает отец, полицейский, луна находится не там, где ей положено быть на небе.

С раннего детства Виду зачаровывает луна во всех восьми своих фазах, хотя больше всего её восхищает полнолуние. Ей снятся сны, в которых она живёт в замке, стоящем в лунном кратере. В других снах её скромный дом украшен множеством сияющих лун размером с бейсбольный мяч; они висят в воздухе, невесомые, как древний спутник Земли, плывущий в космосе, и, вращаясь, расступаются перед ней, этой повелительницей луны, давая ей беспрепятственно переходить из комнаты в комнату. Иногда она бредёт по речке из сна и, опуская руку в воду, вытаскивает оттуда маленькие луны, точно рыбок. Есть и сон о луге, где, пока овцы пасутся, а волки наблюдают без злого умысла, мать, умершая при родах, поднимает руку и снимает с неба луну, которая ложится ей в ладонь так, будто её огромная величина и далёкое положение были лишь иллюзией; и мама бросает луну Виде, а Вида бросает её обратно маме, и с каждым таким обменом этим шаром они становятся всё ближе, пока наконец не оказываются в объятиях друг друга.

В ту ночь, когда Вида становится сиротой, соседка, миссис Валенски, такая же милая и сморщенная, как изюмина, сидит с ней, пока отец не вернётся с дежурства, заканчивающегося в полночь. В 10:07, если верить часам у кровати, Вида просыпается, потому что чья-то рука отводит волосы с её лба. Она рывком приподнимается на подушке, но в комнате никого. Спустив ноги с кровати и сев на край матраса, она слышит, как отец пять раз произносит её имя, и с каждым повторением голос его звучит всё мягче. Хотя в этот час спальня обычно погружена в темноту, теперь её отчасти открывает мягкий серебристый свет, а оставшиеся тени не чёрные, а тёмно-синие — или такими она будет помнить их годы спустя, — потому что луна огромна и заключена в раму её окна. Это окно без занавесок выходит точно на север, и прежде луна никогда не оказывалась в его раме.

Вида знает, что не спит, хотя этот миг пронизан странностью сна. Она вылезает из постели, подходит к окну и смотрит на громадную луну, которая, кажется, срывается со своей орбиты, на мир, омытый её жутковатым сиянием. Хотя она знает, что должна бояться, страха нет. Она сворачивается клубком в большом кресле и натягивает на себя вязаный плед, перекинутый через подлокотник. В сиянии луны, оказавшейся не на своём месте, она чувствует себя в безопасности и вскоре снова засыпает.

Немного спустя после полуночи её будит миссис Валенски; она входит в комнату в жёлтом веере света из коридора, разговаривает с Богом, просит Господа о помощи, и голос её дрожит от волнения. Старая женщина видит пустую постель и Виду, пробуждающуюся у окна. Кресло достаточно велико и для женщины, и для ребёнка. Миссис Валенски садится в него и заключает девочку в объятия. Полная луна теперь уже в другой части неба, там, где ей и место, и из этого северного окна её не видно. Луна ушла, и отец Виды — тоже.

Хотя со смерти Хосе Ночелобо прошло уже одиннадцать месяцев, визит помощника шерифа Нэша Дикона связан с этой трагедией. Вида этому не удивляется. С того страшного дня у здания суда всё, что происходит в её жизни, тесно связано с тем жестоким событием. Последствия смерти Хосе приходят малыми кругами и большими волнами, и она ждёт, что пройдёт ещё немало времени, прежде чем последняя из них прокатится над ней, уступив место чему-то хорошему и чистому. Рано или поздно жизнь всегда предлагает нам светильник, чтобы оттеснить тьму, которую человечество так давно внесло в этот мир, — светильник, если только мы способны его увидеть и схватить; так говорил её дядя, выудивший её из городского ила.

Когда за распахнутым кухонным окном догорает последний свет дня, она ужинает феттучини, присыпанными пармезаном, и горошком в масляном соусе, с горкой сморчков — одних из самых вкусных грибов на свете.

В её нынешнем настроении Симфония № 40 соль минор Моцарта — идеальное сопровождение к ужину. Она думает о том, что Лупо думает об этой музыке, если он сейчас где-то поблизости, в ночи, и подумывает навестить её.

После ужина она уходит в библиотеку. «Моби-Дик» ей сейчас больше не по душе. Она возвращает книгу на полку — возможно, навсегда, — и берёт «Грозовой перевал» Эмили Бронте, который читала уже дважды, хотя и не питает иллюзий, будто Хитклифф способен подготовить её к человеку вроде Нэша Дикона. Этого помощника шерифа она понимает и к встрече с ним вполне готова.

На тринадцатой главе она засыпает в кресле и видит во сне Лупо. Она в Кеттлтоне, куда вторгся туман — как предвестие моря, которое когда-нибудь поднимется сюда после катастрофического сдвига в очертаниях земной коры. Кроме бледного сияния полной луны, которую туман скрывает, но в то же время слабо пропускает в каждую улицу и каждый унылый переулок, в городе не горит ни один огонь. Вокруг тишина, будто всех жителей смыло отсюда и унесло в братскую могилу в какой-то ужасной бездне. Она отчаянно хочет оказаться в тепле и безопасности своего каменного дома, но город устроен не так, как она помнит, и вообще этот Кеттлтон — изменчивый лабиринт, который беспрестанно перестраивается. Она чуть не зовёт дядю на помощь, чтобы он указал ей путь, но её поражает мысль: если он откликнется и явится, значит, она так же мертва, как и он, и никогда не выберется отсюда. Вместо этого она слышит собственный шёпот: «Лупо». Не успевает она повторить его имя громче, как он возникает из тумана, а глаза-фонари его светятся самым тёплым светом, какой ей доводилось видеть.