— Интересно, кто вообще выдумал эту глупость, — говорит Венди.

— Ну слава богу, ты в это не веришь. Я так и знал, что не веришь, — говорит он, словно её пренебрежение к суеверию заставит незваную гостью растаять, как угроза во сне.

Пума остаётся такой же осязаемой, как холодильник.

На сервировочном блюде осталось немного бекона. Может, львице понравится бекон. А может, бекон только раззадорит её аппетит.

— Я видела её много раз, — говорит Венди, — и её появление никогда не было связано ни с чьей смертью, по крайней мере ни с одной, о которой я бы знала.

— И сколько это — «много раз»?

— Ну, раза три-четыре в год. Впервые я увидела её двадцать четыре года назад, когда мне было шесть.

Что-то в этих словах не так, но напряжение момента замедлило ход его мыслей до скорости, уступающей только биению сердца. Реджис переводит взгляд с Венди на кошку, потом снова на Венди и лишь затем понимает, что именно прозвучало странно, и может облечь недоумение в слова.

— Двадцать четыре года назад? Разве пумы столько живут?

— Нет. В дикой природе — лет двенадцать-пятнадцать.

— Тогда это, должно быть, потомок той белой кошки, которую ты видела двадцать четыре года назад. Азраил Вторая.

— Это та же самая, — говорит Венди с тихой уверенностью аниме-девушки, покорявшей горы и выходившей победительницей из схваток с драконами. — Но это не Азраил. Никогда им не была. И это не просто пума. Сейчас она здесь как Радамант.

Львица вскидывает подбородок и принимает ещё более величественный вид, чем при той позе, которую приняла, только усевшись по эту сторону дверного проёма, — словно подтверждая имя, которым наделила её Венди.

— Рада… кто? — спрашивает Реджис.

— Радамант, — говорит Венди и произносит имя по буквам. — Не слишком известный персонаж греческой мифологии.

Поведение пумы настолько странно, что Реджис начинает чувствовать рядом с ней если не безопасность, то по крайней мере отсутствие немедленной угрозы. Это светлая сторона происходящего. Тёмная же в том, что он начинает задаваться вопросом: действительно ли Венди — та мудрая, честная и всегда надёжная аниме-героиня, какой он хочет её видеть, или же её уже так далеко унесло вниз по реке эксцентричности, что им никогда не оказаться в одной лодке.

— Не слишком известный персонаж, — повторяет он.

— Он был божественным судьёй, который жил — и живёт — в подземном мире.

— Судьёй.

— Говорили, что Радамант судит души, когда их посылают к нему.

— И теперь он белая пума-самка?

— Нет, глупенький. Не насмехайся над силами, которых не понимаешь. Во всяком случае, то, что ты видишь перед собой, — не настоящая пума. Это аватар Радаманта.

— И откуда ты это знаешь?

— Гадалка просветила меня восемнадцать лет назад, когда я рассказала ей о львице, которую люди называли Азраилом.

— То есть, когда Радамант уходит в отпуск из подземного мира, он принимает облик белой пумы.

— Теперь ты говоришь ещё большие глупости, — отвечает она и, помедлив, съедает кусочек булочки с корицей, оставшийся у неё на тарелке. — Он здесь не в отпуске.

— А зачем он здесь?

— Провидица об этом ничего не говорила, но, по-моему, он собирает доказательства для предстоящих судов.

— Каких ещё судов?

— Судов над теми душами, которые посылают к нему в подземный мир.

Пума издаёт торжественный звук, который можно было бы принять за согласие со словами Венди — если бы Реджис был ближе к гражданству в Стране психов, чем ему самому кажется.

— С какой стати этот греческий бог…

— Второстепенный мифологический персонаж.

— С какой стати он вообще торчит в округе Кеттлтон?

— Ты исповедался в прежних своих делах, сладкий, и я полагаю, что ты от них отказался, но ты ведь и сам наверняка заметил, что Кеттлтон пропитан пороком. У нечестивых тут дел по горло.

— У них везде дел по горло, — говорит Реджис.

— Конечно. — Большим пальцем она указывает на пуму. — Это не единственный его аватар. Они повсюду.

— Ну, я что-то не слышал, чтобы кто-то видел белую пуму в Нью-Йорке. Или, если уж на то пошло, в Вашингтоне, округ Колумбия, где их, по идее, должны быть целые легионы.

Венди вздыхает, качает головой и смотрит на большую кошку, и кошка тоже вздыхает и качает головой — это мгновение подражания тревожит Реджиса.

— Разве ты не думаешь, — спрашивает Венди, — что каждый аватар будет соответствовать тому месту, где собирает доказательства? В Нью-Йорке он мог бы являться в виде наркомана, бредущего по улицам в дурмане, — или голубя, порхающего туда-сюда. В Вашингтоне — может быть, лоббиста. Или крысы того или иного сорта.

— Ты и правда в это веришь?

— Мир — загадочное место, Реджис, а пути божественного ещё загадочнее.

— Он же второстепенная фигура. Ну насколько он может быть загадочен?

— Я говорю не о загадочных путях Радаманта, сладкий. Я говорю о загадочных путях Бога с большой буквы.

Он смотрит на пуму. Он боится её уже далеко не так, как в миг её появления. Кошка склоняет голову набок и смотрит на Реджиса так, что весь страх возвращается к нему в полной силе.

— Три-четыре раза в год? Значит, ты видела её, наверное, раз сто? Кто-нибудь ещё видел её так часто?

— Насколько мне известно, никто.

— Значит, её особенно тянет к тебе. Почему её тянет к тебе?

— Не думаю, что её тянет именно ко мне.

— Её определённо тянет к тебе.

Венди пожимает плечами.

Хвост пумы, лежащий поперёк кухонного порога, ходит взад-вперёд, постукивая по косяку, — словно она золотистый ретривер.

Огромная львица, такая белая, что кажется сияющей, миниатюрная женщина, которой нельзя солгать, мертвецы, глубоко зарытые под передним двором и уехавшие в своих машинах в ад, провидица будущего, древние мифы, обретающие новые странные смыслы, безумцы, рождённые нынешней культурой… Реджис чувствует, что вселенная, какой он её знал, недавно пересеклась со вселенной, построенной не на науке, а на магии, где возможно всё, — и это ему не нравится, совсем не нравится, кроме одного, одного-единственного, что нравится ему очень сильно.

Когда аватар Радаманта поднимается на лапы и выходит из кухни, Реджис говорит:

— Не только львицу.

— Не только львицу — что? — спрашивает Венди.

— Не только львицу тянет к тебе.

— Ну, — говорит она с улыбкой, — а ты, оказывается, умеешь быть обходительным.

Когда Рэкман начинает палить по фюзеляжу самолёта, обычно флегматичный Монгер возбуждается от звука стрельбы почти так же, как в более тесных столкновениях, где в ход идут ножи, дубинки и удушение голыми руками. Он спешит вперёд из хвоста процессии, где ему следовало бы оставаться, чтобы удерживать Вектора и Тротта от какой-нибудь глупости, но, когда возможное насилие становится насилием явным, он и сам вполне способен на собственную дурость.

Из них двоих, Монгера и Рэкмана, у последнего всё же больше склонности к чему-то вроде мудрости и к подобию самоконтроля, и оба это признают. У них даже есть шутка: в их паре Рэкман — брат, а Монгер — лишь сводный брат. Оба заводятся от насилия, но Рэкман — знаток, а Монгер — пылкий любитель. Они также понимают, что иной раз безрассудная кровожадность Монгера обеспечивает убийство там, где более обдуманная жестокость Рэкмана могла бы дать жертве шанс уйти. Каждый уважает другого за его особую силу.

И обоих одинаково ставит в тупик то, что их занудная сводная сестра Венди одержима идеей их искупления и при этом нисколько не желает сама немного насладиться насилием. Как христианка она полезна: даёт им бесплатный кров, готовит, стирает. В целом это удобное устройство жизни, но её вера в их способность стать праведными раздражает. Если однажды им удастся придумать смертельный несчастный случай, который никто не сможет доказательно назвать убийством, и тем самым унаследовать дом и имущество Венди без подозрений, они изумят её всей глубиной своего презрения. Впрочем, с их репутацией уйти от вины за смерть сестры было бы труднее, чем за другие убийства, потому что те, кто нанимает их киллерами, — люди влиятельные и жизненно заинтересованные в том, чтобы Рэкман и Монгер избегали и ареста, и обвинения.