Домой он едет не сразу. Сейчас у него пока нет душевных сил для дома. Он всё крутит педали, крутит педали, а день клонится к вечеру, и летний свет густеет, наливаясь коньячным оттенком.

К этому времени мать уже вернулась с работы. Скоро она начнёт за него тревожиться. Есть у него душевные силы или нет, а домой ехать надо.

Оставив велосипед на заднем дворе, он стоит и смотрит на дом. Потом поднимается по ступенькам на крыльцо. Он слышит музыку. Уже семь месяцев она не включала музыку. Это тот самый альбом Пола Саймона, который она так давно любит. Когда он входит через заднюю дверь в кухню, звучит «Graceland».

Его мать ложкой выкладывает в форму для пирога смесь из свежих персиков, нарезанных ломтиками, и изюма. На кухне чудесно пахнет. Когда-то она обожала готовить. Но уже очень долго они брали еду на вынос, пиццу, сэндвичи.

Она поднимает глаза и улыбается.

— Где ты был, Сэмми? Я как раз думала, не пора ли уже начинать волноваться.

Поскольку он не доверяет собственному голосу, он просто подходит к ней и, когда она откладывает ложку, обнимает её.

— Что такое, милый? — спрашивает она, обнимая его в ответ.

Он не может говорить. Только крепче прижимается к ней.

— Всё будет хорошо, — говорит она, одной рукой приглаживая ему волосы.

Сэм наконец находит голос.

— Я знаю.

— Я серьёзно. У нас всё будет в порядке.

— Я знаю.

— Какое-то время, — говорит она, — мне так не казалось. Но сегодня что-то изменилось.

— Что? Что изменилось?

— Сама не знаю. Какое-то чувство. Вдруг мне стало казаться, что всё это уже не так важно. Я просто поняла, что мы справимся. Мы есть друг у друга, и мы справимся. Я словно застыла в тревоге, будто была закована в лёд, — и эта тревога просто растаяла. Мы через это пройдём.

— Я знаю, — говорит он. — И мы будем счастливы.

— Ну конечно будем. А почему бы нам не быть счастливыми?

— Ни почему, — говорит он.

Веселье и радость... пока не настанет долина великих страданий и скорби... потом — новые высоты счастья... собаки и кое-кто даже лучше собак.

— Ни почему вообще, — говорит он и выбрасывает из головы предсказания, за которые заплатил фотографиями своего отца.

Тот, кто придёт следующим, чтобы убить Виду, не появится в это ясное воскресенье. У неё достаточно времени, чтобы приготовиться.

Нэш Дикон отведал аконитового супа ранним вечером в пятницу и до рассвета субботы был предан земле вместе со своим Trans Am. Как шериф, он обязан быть доступен для своей службы в случае чрезвычайных обстоятельств, но на этот раз, без сомнения, пренебрёг этим долгом. Он не хотел, чтобы кто-либо знал, где именно собирается провести выходные и с какой гнусной целью. При всей своей надменности и самоуверенности он всё же допускал, что Вида, уже имевшая дело с Белденом Бидом до него, может оказаться не просто упрямой, но и строптивой, неспособной к той покорности, которой он от неё требовал. Его превосходство в силе, возможно, и гарантировало бы, что он сумеет одолеть и изнасиловать её, но он не мог знать, сломит ли её дух такая грубая расправа. Хотя он и отобрал у неё оружие, она всё же могла ранить его или, если уж на то пошло, публично обвинить в изнасиловании. А если бы он не сумел её сломить, то без колебаний убил бы и воспользовался своей властью шерифа, чтобы сорвать расследование или свалить преступление на невиновного. Он взял с собой одноразовый телефон вместо того, по которому с ним могла бы связаться диспетчерская, так что решать, выходить ли на связь со своими подчинёнными, оставалось только ему самому. Даже если Дикон рассчитывал принудить её к покорности уже в пятницу вечером, он наверняка отвёл себе на это все выходные — чтобы пользоваться ею, унижать и ещё глубже рвать в клочья её душу. Вряд ли кто-то начнёт тревожиться о нём раньше понедельника, когда он не явится на работу.

Но и тогда никто не будет знать, с чего начинать поиски. Однако через день-два Деймон Орбах — единственный сын крупнейшего землевладельца округа, подросток-наркоман и лучший друг Моргана Слайка — может уловить связь между исчезновением нового шерифа и Белдена Бида. Он может вспомнить призрачную Конни Купер, о которой рассказывал Биду, и поделиться своим подозрением с тем, кто сейчас снабжает его дабсами и прочими наркотиками. А если не Деймон, то Морган Слайк, который уже не учится и работает на Галена Вектора, тоже вспомнит о Конни. Или кто-то ещё, о ком Вида не подозревает, может знать нечто изобличающее. Она полагает, что у неё есть несколько дней на подготовку к тому, что грядёт, но лучше сделать всё сегодня, до наступления ночи.

Она совершает тяжёлый переход в лес, неся оружие и патроны, купленные восемь месяцев назад в соседнем штате и спрятанные за запасами досок и фанеры. Берёт она с собой и то, без чего не хотела бы остаться, если не вернётся, — рисунок дяди, висевший в библиотеке. Она вынимает его из рамы, сворачивает и вкладывает в картонный тубус, предварительно содрав с него остатки рождественской упаковочной бумаги. Три мили пути приводят её к повреждённому двухмоторному самолёту. Судя по тому, что она читала о катастрофе, когда та произошла, Вида не ждёт, что самолёт, как в её сне, будет лежать на земле в конце полосы обломков. Он застрял между двумя гигантскими соснами, в двенадцати футах над землёй. Скорость его уже уменьшилась, когда он размозжил верхушки других хвойных деревьев. И когда машина пошла под углом на эти могучие, переплетённые стволы, ей уже не хватило инерции, чтобы либо пробить их насквозь, либо самой полностью рассыпаться от удара. Мелкие ветви были срезаны, но крупные сучья удержались на стволах и поймали самолёт. Хвостовое оперение искорёжено. Оба крыла согнуты и разбиты, но всё ещё держатся на фюзеляже. Носовое колесо осталось на месте, вместе с обтекателем, хотя колёса на крыльях исчезли. И хотя сама трагическая суть этой сцены вызывает сострадание, сопоставление живой, процветающей природы и потерпевшей крах технологии настолько поразительно, что всё это кажется арт-инсталляцией.

Никто, видя её при других обстоятельствах, не подумал бы, что у неё хватит сил тащить на спине сорок фунтов, подниматься по крутым склонам, преодолевать такие расстояния и при этом выполнять у самолёта тяжёлую работу, отдыхая лишь по две-три минуты за раз.

Для большинства людей она выглядит не более чем красивым украшением при мужчине. Её часто считают столь же пустой, как голливудские красавицы, приписывающие себе интеллектуальную содержательность лишь потому, что берутся отстаивать идеи, о которых знают только то, что им подсказали консультанты по имиджу. Вида и не пытается расположить к себе тех, кто выносит такие суждения. Жизнь слишком коротка, чтобы тратить хоть часть её на самооправдания перед людьми, составляющими мнение о других по первому впечатлению и собственным предубеждениям.

Часто в своей уединённой и тихой жизни она задумывалась о том, как ей повезло: по меньшей мере два человека по-настоящему глубоко знали и ценили её. Дядя увидел подлинную, самую глубокую Виду при первой же встрече и всегда любил её такой, какая она есть, — во всей сложности её ума и сердца. Хосе тоже знал её душу; Вида верит, что он захотел бы жениться на ней, даже будь она самой заурядной и лицом, и фигурой. Сам он, при всей своей харизме, не был классическим красавцем. Напротив, его круглое, приятное лицо напоминало лица многих комических напарников из бесчисленных фильмов. Но всякий, у кого хватало мудрости видеть дальше внешности, понимал, что ум, доброта и сострадание делают его человеком особенным. Даже если Вида больше никогда не встретит никого, равного этим двум мужчинам, она всё равно познала больше любви, чем многие узнают за всю жизнь в этом мире, где любви так мало. И что бы ни ждало её впереди, она будет вечно благодарна за ту любовь, которую получила и отдала.