— Никакой силы. Мне она не нужна. Но я вижу.

Он задумывается над этими словами, гадая, насколько много она видит, насколько глубоко. Он пришёл сюда спросить о будущем, точнее — о будущем своей матери, и только теперь понимает, что полотнище, воткнутое во дворе, синяя ткань с серебряными лунами и звёздами, обещает не только, что эта женщина откроет будущее, но и правду. Она знает его имя. А что ещё она узнает о нём, пока они будут говорить? Есть в нём кое-что такое, чего он предпочёл бы ей не показывать, недостатки, которые он должен победить, если когда-нибудь хочет стать морским пехотинцем. Быть может, настоящая цена её откровений — это не только вещь, которую ты ценишь меньше всего, но и вся правда о самом себе, во всех её постыдных подробностях.

— Да, — говорит она, хотя он не задал никакого вопроса.

Сердце у него начинает биться быстрее. Готовность идти в бой и рисковать жизнью — лишь один вид мужества. Другой, не менее необходимый, вид мужества, как он понял из приключенческих романов, — это узнать себя таким, каков ты есть на самом деле, принять это и исправить те привычки и взгляды, которые нуждаются в исправлении. Нельзя быть героем, если убегаешь либо от врага, либо от правды о самом себе. Теперь он понимает то, чего прежде не вполне осознавал: второй вид мужества труднее первого.

— Именно, — говорит провидица.

Рука у него дрожит, когда он проталкивает через стол большой манильский конверт, мимо свечей, расставленных треугольником.

Когда она открывает его, двадцать шесть моментальных снимков выскальзывают наружу и рассыпаются по исцарапанной, облупленной столешнице, покрытой множеством слоёв краски.

— Это фотографии твоего отца.

— Да. Я их не хочу. Это то, что я ценю меньше всего. Говорят, именно это вам и нужно.

— Почему ты их не ценишь?

— Вы же провидица. Вы и так знаете.

— Чтобы получить то, за чем ты пришёл, ты должен сам услышать, как говоришь, почему готов выбросить их.

Сэм нарочно делает голос ровным. Он не смеет позволить себе гнев, потому что за ним придут другие чувства, с которыми он не справится. Он твёрдо решил быть сильным, владеть собой.

— Он бросил нас. Семь месяцев назад. Ему она была нужнее, чем моя мать.

— И нужнее, чем ты.

— Я за мать переживаю. Он уехал в другой штат с этой... с этой женщиной. В другой штат, где маме не так-то просто заставить его поступить по совести. Деньги у него есть — не только те, что он снял со счёта, ничего ей не сказав, — но он не присылает ей ни цента. Чтобы мы не потеряли дом, она взялась за вторую работу. По ночам она плачет у себя в комнате.

Сэм умолкает и смотрит на пламя свечей. Он позволил обиде прозвучать в голосе, а это может привести к чувствам посильнее — таким, которые его сломают. Провидица видит и ждёт, чтобы он сам сказал то, что ей уже известно.

— Он даже не звонит. Она пишет ему письма по электронной почте. Он ответил только на одно — сказал, что никогда не вернётся. Она всё надеялась, а теперь наконец подаёт на развод. Я больше никогда не хочу видеть эти фотографии, его лицо.

— А что насчёт самого твоего отца?

— В каком смысле?

— Ты его ценишь?

— А что в нём ценить? Он мерзавец. Он был не тем, за кого себя выдавал. Притворялся кем-то другим.

— Ты его любишь?

— Нет. Чёрта с два. — Он чувствует, как жёстко это прозвучало. — Но я его и не ненавижу. Тут и ненавидеть нечего. Он — сплошное ничто. Пустой. Это почти страшно — до чего он пустой. Нет, не почти. Страшно, до чего он был пустой. Я не хочу вообще ничего к нему чувствовать. Не дам ему этого. Только не говорите, что я обязан любить его несмотря ни на что.

— Не обязан, Сэм. И уважать его ты тоже не обязан.

— Ну вот и не уважаю.

— Но чтить ты его должен.

— Чтить? А что в нём чтить?

— Он твой отец.

— У него самого никакой чести нет.

— Это на нём. Пусть о тебе такого нельзя будет сказать. Уважать его ты не обязан, но не должен и бесчестить его. Никогда не пытайся причинить ему вред. Никогда не допускай ненависти в своё сердце. Обесчестив его, ты обесчестишь себя. Пожалей его и оставь его его собственной погибели. Именно так ты и откликаешься на это внутри себя, и это правильный отклик.

Она отодвигает к Сэму одну фотографию — снимок, где он с отцом стоит перед рождественской ёлкой, в тот год, когда ему подарили велосипед.

— Остальные я возьму в уплату, Сэм. Но эту одну ты сохранишь на всю жизнь — чтобы помнить: не бесчесть его так, как он обесчестил тебя и твою мать.

Он смотрит на фотографию.

— Держать её у себя как-то... странно.

— Но в то же время и правильно?

— Нет. То есть... не знаю.

— Таковы мои условия, — говорит она. — Остальное я оставлю себе, а эту ты оставишь себе. А теперь о чём ты хотел меня спросить?

Должно быть, здесь есть сквозняк, которого Сэм не чувствует, потому что пламя свечей в маленьких лампадках вдруг раздувается и начинает лизать рубиновые края. На стене свет от них колышется, как духи, которые качаются в такт музыке из какой-то сферы, недоступной его слуху.

Вдруг он ясно понимает, что знание будущего может оказаться ношей слишком тяжёлой, способной повергнуть в отчаяние. Он отсеивает множество вопросов, которые успел себе придумать, и находит только один, который кажется безопасным.

— Моя мать в депрессии, её так подкосило всё, что сделал мой отец. Она... моя мать когда-нибудь снова будет счастлива?

— Со временем — да. Твоя мать сильнее, чем ты думаешь.

Это хорошо знать. Ответ провидицы приносит Сэму огромное облегчение. Он мог бы спросить, как долго мать будет несчастна, прежде чем снова станет счастливой, как долго продлится её вновь обретённое счастье, сумеет ли он стать тем, кем она будет гордиться, и будет ли он частью причины её счастья. Однако каждый новый вопрос открывает дверь тёмному знанию. Никто не бывает счастлив всегда и навсегда. Он не хочет услышать, что мать будет счастлива пять лет, а потом её до сорока сразит болезнь или насилие.

— Что ещё? — спрашивает провидица.

— Может, этого достаточно. Знать, что она будет счастлива.

— А ты?

— Есть много такого, чего мне лучше не знать.

— Верно. Но, может быть, найдётся один-два вопроса, ради которых стоит рискнуть.

Он смотрит на три фигуры света, пульсирующие на стене, опускает взгляд на фотографию, где он с отцом, и снова встречается с женщиной глазами.

— Я буду таким, как он?

— Как твой отец?

— Да.

— В каком смысле — таким, как он?

— Я буду предавать людей?

— Нет. Только не ты. Никогда.

— Я... буду счастлив?

— Твоя жизнь будет полна веселья и радости, пока не настанет долина великих страданий и скорби. Но если ты не поддашься отчаянию, то за этой долиной откроются новые высоты счастья — выше всего, что ты испытывал прежде. И будут собаки, и кое-кто даже лучше собак.

Он не знает, что и думать об этом предсказании, что должен почувствовать и может ли почувствовать что-нибудь, кроме страха перед этими «великими страданиями и скорбью».

Когда в голову ему приходят другие вопросы, тоже кажущиеся важными, Сэм поднимается со стула, держа в руке фотографию.

— Мне пора.

— Я рада, что ты пришёл, Сэм Крокетт.

— Я тоже. Наверное.

У порога, ведущего в коридор, он оглядывается на неё.

Какой бы сквозняк ни заставил пламя взвиться над фитилями, он уже стих. Огонь свечей снова держится в пределах красных стеклянных стаканчиков.

Кухня стала темнее, но не сама женщина — словно теням было велено не умалять её присутствия.

На улице Сэм кладёт фотографию отца в карман рубашки. Проехав полдороги домой на велосипеде, он останавливается у обочины и снова достаёт снимок, чтобы ещё раз на него посмотреть. Он думает разорвать его и пустить клочки по ветру.

Он не обещал провидице, что сохранит его. Во всяком случае, прямо не обещал. И всё же в каком-то смысле, выйдя из того дома с фотографией, он это обещание дал. Нарушить невысказанное обещание — тоже своего рода предательство. Он убирает снимок обратно в карман.