Пока Дикон говорит, он намазывает маслом ещё два крекера и роняет этот второй сэндвич на её тарелку рядом с первым.

Подыгрывая его ожиданиям, она говорит:

— Я не хочу.

— Знаю, что не хочешь, сладкая. Но если сама не съешь свои хорошенькие сэндвичи, я скормлю их тебе. Мне не трудно, если хочешь. Тебе надо беречь силы для нашего следующего свидания.

Они недолго меряются взглядами, но затем она берёт первую пару крекеров с маслом. Она его ненавидит и скрыть этого не может; однако нарциссизм позволяет ему принять ненависть за страх и по-прежнему верить, что её можно заставить подчиниться — и ещё чтобы ей это понравилось.

— Родители Белдена, Хорас и Кэти Биды, — местная знать округа, столпы общества, — продолжает Дикон. — Они не могут сами переступить через стену, отделяющую семейный легальный бизнес от тёмных делишек. Поэтому приводят человека по имени Гален Вектор, чтобы тот руководил делами Белдена, пока от сына не будет вестей, — а вестей, как мы знаем, так и не дождались. Новый босс заступает и работает семь месяцев, а потом Деймон Орбах снова сдаёт Моргана Слайка: рассказывает Вектору, как Морган, будучи под кайфом, проболтался какой-то девчонке, что Бид платил им за выходку с бутылками воды против Хосе Ночелобо и что через несколько недель после этого Бид исчез. Гален приходит ко мне. Я слышу описание этой Конни Купер и понимаю, что это можешь быть только ты. Эти твои глаза — то ли зелёные, то ли голубые, и всё прочее, что так чертовски ладно в тебе собрано. Даже если бы Морган Слайк в тот день не был под кайфом, он всё равно мог бы выболтать тебе всё, надеясь, что ты позволишь ему посеять в себе его семя. Вот я и начал вынюхивать. В конце концов привёл хорошего трупного пса, нашёл то, что нашёл, сам, без чьей-либо помощи, устроил за тобой слежку. И вот мы здесь — влюбляемся друг в друга, несмотря на то что я на шестнадцать лет старше, наше первое свидание подходит к удачному концу, мы допиваем вино перед прощальным поцелуем, завтрашний ужин уже назначен, и не только ужин. А теперь, дорогуша, будь хорошей девочкой, как я и знал, что ты умеешь, съешь крекеры, которые я так мило тебе намазал, и расскажи мне, что у вас там произошло с Белденом.

С расчётом Вида съедает первую пару крекеров медленно, с преувеличенно долгим жеванием, как упрямый ребёнок, который знает, что проиграл состязание воль и хочет хоть немного отсрочить признание этого. Она тянет время над вином, а потом почти так же медленно съедает и второй сэндвич из крекеров.

Если за его ядовитой улыбкой и скрывается веселье, то это веселье кобры. Его глаза напоминают Виде ворона По, ибо в них — самый вид демона, объятого сном.

Он говорит:

— Ты меня дразнишь, чтобы я решил, будто ты бунтарка и совсем не боишься. Ах, мисси, до чего же ты невинна. Всё, чего ты сейчас добилась, — это сделала поедание крекеров возбуждающим сильнее любой порнухи. А теперь рассказывай про Белдена — моего дорогого покойного кузена, по которому так скучают.

Вида морщится, закрывает глаза и кончиками пальцев массирует виски.

— Завтра.

— Что — завтра?

— Завтра, когда ты вернёшься, я расскажу всё.

— Ночь ещё молода, дорогуша.

— Я слишком быстро выпила слишком много вина и почти ничего не съела. У меня жутко болит голова. Меня мутит. Я… просто… очень, очень устала и совсем растеряна. Ты пришёл сюда с такими новостями, что всё меняется. Очень многое. То, что ты теперь шериф. Мне надо подумать. Всё это обдумать. Сейчас я не могу. Сейчас я не могу ясно мыслить.

Минуту или около того он молчит, а потом говорит:

— Прежде чем я уйду, разверни то, что я тебе принёс.

Он подвигает подарок по столу, и она открывает глаза. Маленькая блестящая синяя коробочка перевязана красной лентой, завязанной в пышный бант.

— Я видел твою комнату для занятий, — говорит он, — чем бы ты там ни занималась со всеми этими цветными камнями. Тебе это пойдёт. Будешь в этом как надо.

Она снимает ленту с коробки и убирает крышку. Вещь внутри завёрнута в складки бледно-голубой папиросной бумаги. Она выскальзывает ей в левую ладонь. Гибкое колье из серебряной сетки шириной в полтора дюйма. В центре переплетённого серебра закреплена отполированная чёрная бусина, возможно из сфалерита. Украшение рассчитано на то, чтобы плотно облегать шею. Ювелир назвал бы такую вещь «чокером». А кто-то другой — «собачьим ошейником».

Ожерелье красиво, но она не скажет этого и не поблагодарит его за подарок. Сдаться так рано — значит только усилить его подозрения.

Он встаёт и обходит стол.

Она тоже поднимается, не зная, чего ждать, готовая яростно сопротивляться, если до этого дойдёт.

Когда он говорит: «Я сам на тебя его надену», она подумывает швырнуть украшение на пол, подумывает вежливо отказаться от подарка, подумывает сказать, что наденет его завтра вечером. Однако интуиция велит ей ничего не говорить и позволить ему самому застегнуть ожерелье у неё на шее. Если он попытается получить тот прощальный поцелуй, который обещал, вот тогда она будет сопротивляться.

Когда он забирает чокер у неё из руки, она на него не смотрит. Он встаёт у неё за спиной, осторожно подтягивает серебряную сетку и застёгивает замок. К себе он её не прижимает, хотя и целует в основание шеи.

От поцелуя она вздрагивает, но потом он отворачивается и отходит.

Он берёт с того стула, куда бросил её раньше, свою ковбойскую шляпу. Смотрит на Виду с таким самодовольством, на какое она только могла надеяться. Он уверен, что к собачьему ошейнику уже пристёгнут невидимый поводок. Голова у неё слегка опущена. Она вскидывает подбородок в знак неповиновения, но губы у неё плотно сжаты, будто она удерживает слова, которые могли бы его разозлить, — противоречивые сигналы, которые он почти наверняка сочтёт признаком того, что она уже наполовину пришла к той покорности, какой он от неё добивается.

— Вычисти голову, девочка, и всё хорошенько обдумай, как тебе и нужно. Я человек терпеливый, хотя, конечно, будет полнейшей глупостью, если завтра ты не поставишь на стол отличный ужин. Надень своё белое платье. И туфли на каблуках.

Он надевает шляпу, поправляет её, проводит большим и указательным пальцами по полям, будто говорит: Добрый вечер, мэм. Потом выходит из кухни, покидает дом и закрывает за собой входную дверь.

Вида остаётся стоять там, где он её оставил, пока рокот двигателя Trans Am не затихает вдали.

Заведя обе руки за шею, она расстёгивает замок. Снимает собачий ошейник и кладёт его на стол.

Она знает, что должна сделать, и знает, какая опасность ждёт её впереди. Но даже если удача будет на её стороне, даже если ей удастся избавиться от Нэша Дикона, — кто придёт за ней следующим?

Восемью месяцами ранее, когда Деймон Орбах рассказывает Белдену Биду про горячую девчонку, которая пришла в дом Слайков под чужим именем, как она обвела вокруг пальца обдолбанного Моргана и выкачала из него кое-какие сведения, словно открыла у него в голове сливной краник, Бид реагирует со всей осторожностью, осмотрительностью, мудростью и благовоспитанностью, каких и ждёшь от сына одной из самых могущественных семей округа. Сформированный и отшлифованный учёными и философами Йеля, он юрист, который употребляет своё знание закона на то, чтобы избегать ареста и судебного преследования за деяния, которые широкая немытая публика считает преступными, но которые, с его более утончённой точки зрения, всего лишь эффективно обслуживают потребности тех, кто жаждет покоя в бурном мире. Или тех, кто в отчаянии ищет хоть какого-нибудь возбуждения, чтобы спастись от моря скуки, в котором тонет. Или тех, кто просто хочет воспользоваться дарованным Богом правом нажираться так часто, как позволяет кошелёк. Поэтому, неделю строя планы, в белой федоре, в белом полосатом костюме Givenchy, в ярко узорчатой рубашке, нарядных коричнево-белых лоферах, с Rolex на запястье и с двумя кольцами на каждой руке, он приезжает на своём чёрном Plymouth Superbird Hemi 1970 года. Паркуется во дворе и давит на клаксон больше минуты, ждёт, а затем, возможно, ещё с полминуты снова терзает сигнал.