В первую ночь в новом доме, несмотря на весь восторг, который вызвало у неё это место, она плачет по погибшему отцу, пленённому её снами и навсегда лишённому возможности узнать радости её новой жизни. Однажды она просыпается и видит, что лампа для чтения зажжена вполнакала. Дядя сидит в кресле и смотрит на неё. Может быть, он и вправду какой-то волшебник и провидец, потому что знает, какую муку приносит ей сон. Голос у него успокаивающий, на низких нотах гулкий.

— Всё хорошо, дитя. Теперь он в безопасности и знает, что ты тоже.

Когда она снова соскальзывает в сон, отец приходит проститься. Он уходит в гранёный свет драгоценного камня, который сияет ярче оттого, что он теперь внутри него. По крайней мере в ту ночь она больше не плачет во сне.

Это дом, в котором две жизни были прожиты так хорошо, с такой любовью и в таком духе покоя, что Виду здесь никогда не одолевает одиночество. Её ушедший дядя существует не только в её памяти, но словно бы и по-прежнему живёт в каждой комнате — в воспоминаниях, ярких, как явления.

Даже когда, как сейчас, она находится на россыпном прииске, дом не кажется пустым. Если бы вор вломился сюда, будучи уверенным, что жильё оставлено без присмотра, он, возможно, сделал бы шаг за порог, остановился, убедился, что ошибся, и отступил бы, не желая рисковать встречей.

Это не значит, что в доме водятся призраки, потому что это не так. До сих пор в этих стенах умер только Огден — мирно, во сне. Как бы сильно он ни любил этот мир, жил он в ожидании другого и не был из тех, кто станет цепляться за это место — ни из тоскливой привязанности, ни из страха.

И всё же годы, богатые любовью, смехом, состраданием и добротой, способны наполнить дом странной аурой собственной жизни, звучным отголоском, который обращается не к слуху, а к сердцу. Есть особые места и вещи, к которым тянутся люди с тонкой душевной организацией.

Запечатанная в ярко-жёлтую подарочную фольгу и ни разу не открытая, коробка хранится на верхней полке платяного шкафа в спальне с тех пор, как незадолго до своего двадцать восьмого дня рождения Вида получила её, — вот уже много месяцев. Время от времени она снимает её с полки и гадает, что внутри. Она не вскрывает упаковку, потому что тихий, едва слышный голос говорит ей, что одного желания узнать недостаточно. Нужно дождаться, пока она почувствует острую необходимость узнать, — тогда содержимое будет значить для неё больше. Даже когда этот голос ставит её в тупик, она уже научилась к нему прислушиваться.

Коробка, шкаф, дом ждут её возвращения.

Поздним вечером, когда Вида возвращается с россыпного прииска, ветер дует с востока, и на нём до неё доносится слабый запах марихуаны. Солнце застыло на самых высоких пиках западных гор, и его свет падает через луг под таким углом, что линзы бинокля должны вспыхивать оранжевым, однако Вида даже не утруждает себя тем, чтобы оглядеть восточную кромку леса в поисках дозорного.

Он не станет наблюдать вечно. Когда ему надоест наблюдать, он явится к ней — с какой бы целью ни пришёл. И только тогда она нарушит свой распорядок и потратит время, необходимое, чтобы с ним разобраться.

Она идёт не прямо к дому, а сперва сворачивает на тропу памяти.

Хотя у неё есть самоходная газонокосилка, она никогда не выкашивает весь этот широкий луг. По мере надобности она подстригает траву в радиусе тридцати футов вокруг дома, прокладывает дорожку к середине луга и выкашивает восьмифутовое пространство вокруг надгробия, на котором высечено имя её дяди.

В этом округе по-прежнему разрешено, при определённых обстоятельствах и за соответствующую плату, хоронить умерших на частной земле. Могилу она выкопала дядиным экскаватором-погрузчиком — тем самым, которым он за два года до приезда Виды сюда вырыл яму под новый септик и управлять которым научил её, когда ей исполнилось шестнадцать, чтобы, когда придёт срок, она могла приготовить ему место упокоения. Похоронное бюро доставило гроб на участок и опустило его в могилу.

Кроме имени, на сером граните высечена лишь одна строка, которую он выбрал сам: Я СКАЗАЛ СВОЕЙ ДУШЕ: БУДЬ НЕПОДВИЖНА И ДАЙ ТЬМЕ НИСПАСТЬ НА ТЕБЯ.

Из кармана куртки она достаёт маленький мешочек на шнурке из нежнейшего хлопка; в нём лежит то, что она сегодня намыла на россыпном прииске.

— Сегодня была хорошая добыча, дядя. Когда закончила, я разровняла раскоп, засыпала его и загладила так, чтобы он не выглядел раной на теле земли. Как ты меня учил. Приходила олениха с оленёнком. Малыш был — сплошные ноги и любопытство, но мать держала его на расстоянии. А ещё я удивилась, увидев оленя — рога у него только отрастали, бархатистые. Надеюсь, это был отец оленёнка. Приятно думать, что он сошёлся с оленихой надолго, а не на один сезон. Как бы то ни было, камни я обработаю по твоим меркам. За последние десять лет я не потеряла ни одного клиента. Некоторые клянутся, что ты, должно быть, всё ещё жив и по-прежнему за работой. Что ж, в каком-то смысле так и есть.

В этот майский понедельник, когда солнце скрывается из виду, западные горы венчает сердоликово-красный свет. Темнеющее восточное небо — сапфирово-синее, усыпанное алмазами.

В библиотеке по-прежнему стоит второе кресло, с подставкой для ног, и та самая кровать, на которой Вида спала тринадцать лет. Она читает в кресле и иногда днём дремлет на узкой кровати, окружённая частоколом книг.

Ночью она спит в спальне, которую прежде занимал её дядя. Она переделала её под свой вкус, который в целом совпадает с его вкусом, только выражен сильнее. На одной из стен висит натянутое на раму яркое одеяло Pendleton. Ковёр навахо согревает её босые ступни, когда пол из вощёного бетона холоден. Расписной трастеро хранит все нужные ей джинсы и рубашки, а также два её платья.

Прежде чем уйти в ванную и принять душ, она подходит к окну спальни и отдёргивает полотнища белой полупрозрачной занавески, слегка расшитой белыми нитками в виде бабочек и отделанной по краю жёлтой лентой. Она снимает москитную сетку, прислоняет её к стене и распахивает створки окна до упора. Немного вечернего воздуха освежит комнату, но окно она открывает потому, что чутьём ждёт: Лупо придёт.

Горячий душ успокаивает мышцы, которые она натрудила на россыпном прииске. Смывая с волос шампунь, она вновь и вновь мысленно поворачивает один из сегодняшних камней — хризоберилл цвета сливочной ириски, вдвое больше её большого пальца. Даже в необработанном виде она различает в нём, как ей кажется, редкостный чатоянс — так называемый «эффект кошачьего глаза». Если она обработает камень как надо, сохранив при этом как можно больше каратного веса, он будет стоить очень дорого. Но важнее другое: он будет прекрасен.

Она вспоминает разговор с дядей за два года до его смерти, когда ей было шестнадцать. Говорил он обычно просто и прямо, но иногда всё же искал слова, которыми можно было бы определить — пусть и не объяснить — нечто невыразимое.

* * *

В одно из воскресений того позднего июля, вымыв, вытерев и убрав после ужина посуду, они сидят в креслах-качалках на веранде и пьют кофе с Baileys. Солнце разливает над лугом золотистую дымку, бабочки, устало трепеща крыльями, кружат над травой в поисках отдыха после дня, а тени всё дальше текут на восток.

— Теперь, когда мне почти восемьдесят четыре, я уже не боюсь говорить вещи, из-за которых могу показаться глупцом.

— Ты меньше всего на свете похож на глупца, дядя.

— Раз уж я человек, значит, я как раз ближе всего к этому. Я и есть это самое. И наконец-то я с этим примирился.