Он включает фонарь и прокладывает себе путь сквозь ночь, а затем сквозь перекошенную временем, задрапированную тенями архитектуру лесопилки, которую мало-помалу разбирают на части сила тяжести и непогода. Хотя ночь безветренна, какой-то сквозняк вьётся между массивными столбами, поддерживающими балки крыши, и где-то тихо дребезжит отставший листовой металл. Захламлённый бетонный пол покрыт лужами зловонной воды и, без сомнения, изрядным количеством крысиной мочи. По дороге на одну из прежних встреч здесь Реджис однажды видел крысу величиной с собаку. Хотя Вектор, который её не видел, уверял, что это, должно быть, был опоссум, Реджис по-прежнему убеждён, что это была пятидесятифунтовая крыса, а сама гниющая лесопилка — мутантная утроба, вынашивающая многочисленных чудовищ к какому-то надвигающемуся Армагеддону.

Снаружи, у северного конца главного здания, он находит Галена Вектора, ждущего его на дощатом мосту через реку, летящую от своего истока высоко в горах. Когда лесопилка ещё работала, воду отводили к сортировочным желобам, по которым брёвна разного размера попадали к наиболее подходящим для них пилам. Без лунного света, серебрящего водовороты и рябь, несущаяся вода извивается, как маслянисто-чёрная змея бесконечной длины, то ли выползающая из ямы в самом сердце мира, то ли возвращающаяся в неё.

Вектор прикрывает двумя пальцами линзу фонаря, приглушая свет, и Реджис, подходя к месту встречи, делает то же самое, но света всё же хватает, чтобы разглядеть: на криминальном боссе клетчатые брюки и, кажется, ковбойские сапоги из змеиной кожи. Как обычно, глаза Вектора скрыты тёмными очками. Реджис понимает, что не знает, какого цвета эти глаза и есть ли у них вообще какой-нибудь цвет.

Середина моста на этой заброшенной глухой территории — место, которое Вектор и Реджис обоюдно предпочитают для встреч, чтобы не возникло никаких улик, связанных с тем узлом, где сходятся интересы преступной империи Бидов, продажных политиков и Терренса Бошварка. Если бы за Вектором или Реджисом когда-нибудь увязался агент с аппаратурой и мощным направленным микрофоном — или если бы один из них захотел предать другого, тайно записав разговор, — рёв воды, ускоряющейся под пролётом и переходящей в пороги, сорвал бы этот замысел. Они стоят лицом друг к другу — на взгляд Реджиса, куда слишком близко — и говорят как можно тише, но так, чтобы всё же слышать друг друга.

— С Нэшем Диконом что-то случилось, — сообщает Реджис. — Возможно, он даже мёртв. Если так, мы знаем где. Нам нужно, чтобы твои люди всё проверили — и срочно.

После ужина Вида снимает коробку с полки в шкафу спальни. За одиннадцать месяцев она так бережно обращалась со свёртком, что жёлтая бумага и синяя лента выглядят безупречно.

Свободный конец ленты, завязанной бантом, продет в отверстие, пробитое дыроколом в углу белого конверта размером четыре на четыре дюйма, и закреплён узлом. На конверте аккуратным почерком Хосе написано её имя. Конверт запечатан. Она его не открывала, потому что внутри может быть записка, раскрывающая, что это за подарок. Прочесть открытку она собирается только тогда, когда настанет время открыть коробку.

Этот подарок ко дню рождения, который Хосе собирался вручить ей сам, передал ей его брат, Рейес, прилетевший из Майами на похороны, чтобы разобрать дом Хосе и уладить дела с наследством.

Теперь, как и прежде, Вида сидит на краю кровати с коробкой на коленях. И снова внутренний голос, не принадлежащий ни ей, ни Хосе, предупреждает: Всякий конец есть начало, но это начало, к которому ты ещё не готова.

Если в ближайшие дни ей суждено быть убитой — на лесной поляне, украшенной синими полевыми цветами, или где-нибудь ещё, — она не хочет умереть, так и не узнав, что за подарок хотел ей сделать её возлюбленный, её жених. И всё же она понимает, что жизнь — многослойный гобелен, под поверхностью которого скрыты сокровенные смыслы. И обыденные, и мистические нити одинаково прочны и одинаково необходимы для цельности ткани. Если она откроет свёрток, её не поразит проклятие за нарушение какого-нибудь оккультного запрета; скрытые измерения жизни не таковы, какими их изображает бульварная литература, — это не царства иррационального и не миры неослабной угрозы. Но если она пренебрежёт своей интуицией и откроет коробку, то, возможно, то, что лежит внутри, запустит цепь причин и следствий, из-за которой она окажется в ещё большей опасности, чем была бы иначе. Её интуиция, её способность видеть то, чего не видят другие, и знать то, чего другие не знают, хорошо ей служила, и она не настолько глупа, чтобы изменить ей.

Она возвращает коробку на верхнюю полку и задвигает в угол, прикрывая запасной подушкой и сложенным пледом, чтобы незваный гость в её отсутствие не увидел яркую подарочную обёртку и не соблазнился вскрыть свёрток.

День выдался долгим и хлопотным, и она устала. Она ложится рано, потому что должна встать с первыми лучами света. Встать и быть готовой к тем, кто пьёт вино насилия.

Сон о дяде и разбившемся самолёте был не просто предсказанием; это было предупреждение о неотвратимой угрозе. Кто-то придёт за ней либо завтра, либо послезавтра. Единственным её союзником станет дикая природа, сама природа и все её создания, которые, как ей было сказано, она избрана защищать. Избрана судьбой. А значит — тем, кто создал природу, всё сущее во Вселенной и за её пределами. Возможно, провидица за расписным столом в том старом доме была безумна. В конце концов, разве не кажется невероятным утверждать, будто столь торжественная ответственность может быть возложена на девушку, которая работает на россыпном прииске и так много времени тратит на освоение скромных умений — плотницкого дела, управления экскаватором, поиска дикой ежевики и различения съедобных и ядовитых грибов? С другой стороны, правда и то, что ни одно дикое существо ни разу не причинило ей вреда, что лисы часто сопровождают её в лесах и на лугах, что олени нередко часами навещают её, пока она просеивает перекопанную землю в поисках драгоценных камней. И что волки — её друзья.

Когда Вида кладёт голову на подушку и подтягивает одеяло, она оставляет все сомнения и тревоги позади, вспомнив то, что сказала ей провидица. Хотя мир и есть место чудес, Вида, всё, что в нём можно увидеть, — лишь самая малая часть, а всё, чего увидеть нельзя, и есть великолепное почему и как этого мира. Счастье и покой требуют терпеливого ожидания того зрения, которому сейчас ещё не дано открыться.

И потому она засыпает.

Как ни странно, Реджису Дюроку-Джерси пороги, ревущие под мостом, кажутся меньше похожими на несущуюся воду, чем на яростный огонь в доменной печи, где руду выплавляют в железо. Порой ему чудится, что внутри этого непрестанного грохота слышны крики. Он списывает это на усталость. Стремление как следует нажиться на медленном разрушении нынешней цивилизации — это умственное и нравственное хождение по канату, способное утомить даже человека, который любит физические упражнения, исправно медитирует и строго соблюдает низкоуглеводную диету.

— Дикон должен был позвонить с одноразового телефона на одноразовый телефон главного, — говорит Реджис, имея в виду Бошварка, — но не позвонил.

— Когда он должен был это сделать? — спрашивает Гален Вектор.

— Сегодня утром. Не позже полудня.

— Насчёт чего позвонить?

— Насчёт шерифа Монтроуза.

— Этого ублюдка? А что с ним?

— В пятницу Монтроуз сказал, что хочет вернуть себе должность.

— Да ты гонишь.

— У меня нет сил тебя разыгрывать.

— Этот ублюдок ушёл на покой.

— Его дожали. Теперь он хочет передумать.

— Не может.

— Нет, не может. Но в субботу шли переговоры.