Аллювиальная почва мягка. В основном хватает лопаты, но время от времени нужна и киркомотыга. Она перебрасывает лопатой землю на пластиковый жёлоб, обработанный силиконом, пока внизу, на плоской площадке у самой реки, не вырастает куча в несколько кубических футов. Даже в такой прохладный день работа прошибает потом, и ей нужна бутилированная вода, которую она принесла с собой.

Сокровище, которое она ищет, чаще всего встречается в верхних восьми дюймах почвы, хотя на всякий случай промывать приходится весь выкопанный грунт. Ни она, ни её дядя не копали глубже трёх футов, а обычно — лишь на два. Очень может быть, что ценные камни лежат и ниже, но, чтобы добраться до них, нужна шумная техника и длинный промывочный шлюз, способный перерабатывать огромное количество грунта, а всё это привлекло бы к её промыслу нежелательное внимание.

Это федеральная земля. Хотя Вида не наносит никакого экологического вреда и хотя правительство само никогда не станет разрабатывать этот россыпной прииск, бюрократия при случае обрушится на неё так, словно она величайший губитель Земли за всю историю планеты, хотя бы потому, что им больше нечем занять своё время. Чтобы избежать их ярости, ей приходится оставаться простым собирателем камней, без больших притязаний.

Теперь она снимает перчатки, натягивает забродные сапоги, берёт промывочный лоток с дном из мелкой металлической сетки и спускается к реке. Она опускается на колени на мелководье рядом с кучей земли, съехавшей вниз по жёлобу. Наполняет лоток грунтом. Опускает его в холодное течение, слегка встряхивая и давая речной воде перехлёстывать через край. Вода размывает почву и уносит её сквозь сетку; в лотке остаются только два никчёмных камешка да скрученный окаменевший корешок.

Она повторяет это, пока куча земли не исчезает, а потом поднимается на берег, чтобы снова сбросить в жёлоб несколько кубических футов грунта. Через четыре часа она делает паузу, чтобы съесть энергетический батончик. Покончив с этим сладким комком орехов, шоколада, ягод и протеинового порошка и запив его бутилированной водой, она ещё три часа продолжает своё дело.

Пока она трудится, её мысли обращены не к мужчине в лесу, который, без сомнения, всё ещё будет наблюдать за её домом, когда она вернётся, и не к подсчётам стоимости найденных ею драгоценных камней, а к «Моби-Дику», которого она совсем недавно впервые начала читать. Она только что перевалила за середину книги, и спокойный, добродушный Стабб уже загарпунил, преследовал и убил кита, не выказывая в своих поступках больше сомнений, чем выказал бы, набивая трубку и прихлёбывая кружку эля. Небрежная жестокость людей вроде Стабба, убеждённых, что заняты делом добродетельным и полезным для всех, неизбежно заставляет её думать о тех десяти месяцах, когда они с Хосе Ночелобо были любовниками, прежде чем его заботливая натура не погубила его от рук кого-то вроде Стабба.

После дяди и отца Хосе был лучшим мужчиной из всех, кого она знала. Наверное, есть и другие не хуже, только у неё нет этому доказательств.

Когда Виде ещё нет и пяти лет, дядя Огден приезжает за ней в Лос-Анджелес. Её отец, Луис, двадцатисемилетний полицейский, погиб при исполнении служебных обязанностей. Мать она не знала никогда — та умерла, рожая её. Их семья редела из поколения в поколение, и взять девочку к себе, кроме единственного оставшегося дяди, больше некому; а он на самом деле не просто дядя, а двоюродный дедушка — брат её бабушки по материнской линии.

Огдену семьдесят один, он высок и крепок. Если бы не снежно-белые волосы и лицо в морщинах, он выглядел бы так, словно мог сниматься в той старой картине «Убить пересмешника». Его внушительная жизненная сила, прямой взгляд, терпеливые манеры и привычка говорить прямо и кратко, используя молчание так, будто и оно само — слово, пугают бюрократов из службы опеки, которые предпочли бы отказать ему в праве на ребёнка хотя бы для того, чтобы лишний раз подтвердить собственную власть. Однако в завещании отец Виды оставляет Огдену всё и настойчиво выражает волю, чтобы дочь передали именно ему. Никто не может утверждать, будто Огден стремится взять девочку из-за денег, которые приходят вместе с ней. После выплаты ипотеки и прочих долгов её наследство составляет всего шестнадцать тысяч долларов. Проводится слушание, во время которого решимость старика исполнить просьбу Луиса убеждает и судью, и вершителей этой системы в том, что он измотает их своей настойчивостью, если они не откажутся от желания обречь девочку на мучительную череду приёмных домов.

Хотя Огден мог бы добраться с ней до своего горного дома за два дня, он растягивает поездку на четыре, по пути на пикапе Ford F-1 показывая Виде чудеса природы и даря ей простые, но прелестные радости, прежде ей незнакомые. Контактный зоопарк. Церковная ярмарка, где он бросает бейсбольные мячи в кегли и выигрывает плюшевого медведя. Первый в её жизни снег и первая игра в снежки.

Наши воспоминания о раннем детстве далеко не неизгладимы; они тускнеют, пока к поздним подростковым годам, а то и раньше, не становятся похожи на пожелтевшие фотографии из прошлого века. И всё же, хотя о своём героическом отце Вида помнит немного, а о доме, где жила с ним, не помнит вовсе ничего, воспоминания о том путешествии из Лос-Анджелеса остаются у неё яркими и спустя более чем двадцать лет.

К тому времени, когда дядя Огден привозит её домой, она уже знает: теперь она в безопасности и он никогда её не подведёт.

Дом в лесу словно взят из сказки. Проходит немало недель, прежде чем он начинает казаться более настоящим, чем волшебным. Но годы идут, а это место по-прежнему хранит для неё — и всегда будет хранить — тихое очарование.

Готовясь к приезду Виды, дядя поставил в библиотеку второе кресло и вторую лампу. Под окном стоит односпальная кровать с кремовым шенилловым покрывалом, а в ногах у неё сложено прекрасное узорчатое одеяло Pendleton в мягких голубых и серых тонах с густо-красными вкраплениями. Долгие годы по вечерам они сидят в этой комнате, и он читает ей вслух. Когда она подрастает, каждый устраивается со своей книгой, и их объединяет общее, уютное молчание. Тринадцать лет, в первобытные ночи, когда совы вопрошают, а волки славят луну, она спит здесь; то её убаюкивает дробь дождя по крыше, то шелестящий ветер, несущий снег через горы, — она спит; и в тихую погоду, и в бурю она спит, окружённая удивительными людьми, живущими на страницах книг, которыми заставлены все стены этой комнаты. Когда ей снятся души из этих историй, ей кажется, что самые добрые из них стерегут её; а недобрых она не боится, потому что это дом её дяди, куда злые не смеют выйти из своих глав.

Если первый взгляд на новый дом и очаровал Виду — а так оно и было, — если библиотека-спальня привела её в восторг — и в этом не могло быть сомнений, — то мастерская дяди заинтриговала её ничуть не меньше, чем покои старого волшебника и провидца. Таинственные инструменты и приспособления на его верстаке — доп, лупа гранильщика, галтовочно-полировальная машина, разные шлифовальные станки, маленький станок с алмазным диском, — были загадочны, но сильнее всего будоражило воображение содержимое неглубоких ящиков в его шкафчике с работами.

Одни ящики были выстланы чёрным бархатом, другие — белым, и все разделены на отделения. Драгоценные камни — рассортированные по виду, размеру и цвету — лежали на том бархате, который лучше всего подчёркивал их красоту. Примерно две трети были маленькими, но попадались и такие крупные, что из них можно было бы вырезать центральные камни для кулонов, брошей и колец. Сапфиры были нескольких цветов — оттенков зелёного, жёлтого, синего и красного. Были здесь и другие камни: топазы, гранаты, аметисты и хризобериллы.

В природном виде камни тусклы по сравнению с теми, что уже огранены и отполированы, но юную Виду ослепляют и те и другие. Поначалу ей кажется, что дядя, должно быть, богат. Позже она узнаёт, что россыпная добыча таких самоцветов, включая их подготовку к продаже мастерам, делающим украшения и декоративные вещи, может надёжно обеспечивать жизнь среднего класса и позволять вольному старателю вроде Огдена понемногу откладывать сбережения — пока не иссякнет месторождение; однако разбогатеть по-настоящему он сможет лишь в том случае, если найдёт несколько исполинских камней ослепительной чистоты и без досадных включений, а это маловероятно. А пока остаются тяжёлый труд на россыпном прииске и долгие часы в мастерской.