Терренс Бошварк намерен прожить триста лет, а то и вечно. Если Сингулярность — слияние человека и машины — не наступит в ближайшие несколько лет, тогда произойдёт грандиозное открытие в области молекулярной биологии, которое быстро приведёт человечество к бессмертию, а если не будет такого открытия в молекулярной биологии, то прорыв случится в генной инженерии. Ему пятьдесят два года, и, когда он думает о нынешней средней продолжительности жизни мужчины, он злится так, что готов был бы кого-нибудь задушить, кого угодно, если бы это помогло ему почувствовать себя лучше, хотя, разумеется, не помогло бы — по крайней мере настолько, чтобы стоило всех хлопот, которые последовали бы за удушением.

Каждый день Бошварк принимает сто восемьдесят две таблетки и капсулы с витаминами, минералами, ферментами и микроэлементами, которые, как он верит, помогут ему обрести вечную жизнь. Если не считать таких бешено выводящих из себя ночей, когда его мучает бессонница, он спит в изготовленной на заказ гипербарической камере, создающей среду, богатую кислородом, что способствует здоровью мозга и гарантирует, что он мыслит яснее других людей. Помимо этого, каждые шесть месяцев ему полностью заменяют кровь на отфильтрованную кровь группы более молодых мужчин, которых проверяют на болезни и которым он баснословно платит за донорство.

Несмотря на всё это, он по-прежнему страдает аллергией на пшеницу, что сильно ограничивает его рацион и ставит под угрозу анафилактического шока, если ему случайно подадут обычную пасту, когда он просил рисовую лапшу. Обычный сэндвич мог бы его убить. Проклятая аллергия на пшеницу всякий раз заставляет его исходить злобой, стоит ему о ней подумать, а думает он о ней каждый раз, когда садится за еду или хочет перекусить.

Сейчас его злит не аллергия и не жалкий человеческий век. Однако досада из-за того, что он не может уснуть, усугубляется постоянным, царапающим раздражением от того, что все четверо из поисковой группы мертвы, тогда как шлюшка Ночелобо жива и по-прежнему представляет угрозу проекту Гранд-Плато.

Тренировка не выматывает его настолько, чтобы уснуть, и он её прекращает. Бошварк всю взрослую жизнь сидит на высокобелковой диете и качает железо, а его мозг, до предела насыщенный кислородом, заключён в такое мускулистое тело, что он верит: если понадобится, он сможет утащить куда угодно даже упрямую лошадь, хотя никогда этого не проверял. Лошадей он не любит из-за одного случая с пони, которого родители подарили ему на день рождения, когда ему исполнилось восемь; об этом унижении он никогда не говорит. Так или иначе, теперь, когда он отказался и от тренировки, и от надежды на сон, ему нужна не лошадь, а его самолёт Gulfstream V.

Он звонит Тандору Шафту, бывшему «морскому котику» и одному из трёх управляющих поместьем, которые живут на территории усадьбы. Тандор дежурит в смену с четырёх дня до полуночи и готов разбираться с чем угодно — от неисправного туалета до нападения наёмников, нанятых крупнейшей звездой телеканала Food Network. С этой телезвездой Бошварк никогда не встречался, но тот однажды отпустил про него шутку в прямом эфире, а значит, доверять ему нельзя.

Теперь он велит Тандору Шафту разбудить Хита Грейнджера и Шепарда Игла, его штатных пилотов, которые спят в одном из гостевых домов усадьбы. Они должны отправиться к частному терминалу в аэропорту соседней Санта-Барбары и подготовить самолёт. После душа и пятнадцатиминутного массажа от его массажистки, которую тоже придётся разбудить, Тандор отвезёт Бошварка к самолёту на лимузине Mercedes — чёрном. Грейнджер и Игл доставят своего работодателя на удобную взлётную полосу на его ранчо площадью девять тысяч акров в четырёх милях от Кеттлтона. Это ранчо — один из его девятнадцати домов — он приобрёл, когда его компания получила контракт на проект на Гранд-Плато. С тех пор как он узнал, что эта Вида сбежала, его не отпускает царапающее раздражение, созревшее в горькую, брюзгливую злость, из-за которой он больше не способен ничем наслаждаться. Он намерен лично руководить дальнейшими поисками этой дерзкой женщины и её неизбежной поимкой.

Хотя Шерлока, Уимзи и Марпл спустили с поводков, чтобы они чувствовали себя на равных с шестью волками, они по-прежнему послушны и держатся рядом с Сэмом, пока уступая диким собратьям расположение Виды. Здесь, на длинном склоне, ведущем к заросшей луговой травой лощине, где живут Две Луны и Дух Солнца, лес густой, а подлеска так мало, что можно идти напрямик, а не петлять по тропам, проложенным поколениями оленей.

В сопровождении собак и волков они проходят сквозь лиловые и тёмно-синие тени, которые пронзают полосы солнечного света — узкие, как лучи карманных фонариков. Хотя Вида никогда прежде не бывала в этой дальней части дикой местности, всё здесь кажется ей знакомым.

Лупо, бегущий впереди, оглядывается на неё — и на миг всё меняется. Лес становится на столетия моложе, деревья стоят реже, а сверху льётся свет иного рода, более откровенный, — не солнечный, а призрачный свет полной и огромной луны. Несмотря на ощущение узнавания, она никак не могла быть в этом давнем месте, потому что тогда ещё не родилась, да и Лупо с его стаей в ту пору не существовали. Это не воспоминание и не видение подлинного прошлого, а нечто более странное; почти послание утешения — от кого? — что, хотя наши жизни проходят, как тени, непрерывность опыта формирует мир, и мир во всём своём великолепии не был бы так прекрасен, если бы через него не прошла хотя бы одна из этих жизней.

Лупо отводит взгляд от Виды, и лес снова становится прежним — деревья тесно сомкнуты и стоят в глубоком сумраке, солнечный свет льётся вниз узкими лучами, а луна вновь по ту сторону планеты.

Когда они выходят из леса на травянистую лощину, дом оказывается именно таким, как описывал Сэм; он бывал здесь дважды, скитаясь со своими собаками, хотя и не во главе поисковой группы. Жилище скромное. Не больше восьмисот или девятисот квадратных футов. Обветренная кедровая обшивка. Спереди — глубокая лоджия, дающая тень летом. С одного края — труба камина, сложенная из местного камня. Крыша из листовой меди, позеленевшей от времени.

Шагах в трёхстах за домом к небу извиваются целые легионы белых призрачных струй. Дымящаяся река.

Второе, меньшее строение со своей трубой — конюшня на двух лошадей. Сейчас жеребец и кобыла пасутся на соседнем пастбище, ограждённом деревянной изгородью; они поднимают головы, настораживают уши, прерывая кормёжку, чтобы посмотреть на собак и волков, но не пугаются.

Есть здесь и глубокий отдельно стоящий ледник, который остаётся пригодным к использованию семь месяцев в году.

По словам Сэма, все постройки были возведены самими хозяевами с помощью других представителей народа шейеннов, которые не захотели отступить от мира, пошедшего вкривь и вкось, но поддержали желание Двух Лун и Духа Солнца сделать именно это. Строительные материалы доставляли в эту глушь на пикапах с полным приводом, и это был первый раз, когда гвалт современного мира вторгся в это первозданное царство, хотя уж точно не последний.

Эта пара лет тридцати с небольшим возделывает огороды на здешних полях; муж также охотится на дичь и вообще кормится дарами леса. Раз в шесть недель они совершают трёхдневное путешествие туда и обратно верхом, в Кеттлтон, чтобы закупить всё необходимое. Она пишет на механической пишущей машинке и как романистка добилась скромного успеха, сочиняя истории, которые одни называют «магическим реализмом», а она сама настаивает, что это «просто всё так и есть».

Возможно, кто-то из них как раз смотрит в окно, когда Вида, Сэм и их низкорослая свита выходят из леса на луг. Однако, когда Дух Солнца открывает входную дверь и выходит на лоджию, а следом за ней появляется Две Луны, и этот простой дом, и пасущиеся лошади, и залитая солнцем лощина кажутся пребывающими в состоянии благодати. Вида почти уверена, что каким-то иным чувством, не входящим в обычные пять, эти люди заранее узнали, что к ним идут гости с тяжёлой целью.