К пяти часам она возвращается домой, завершив в горах все необходимые приготовления. Прежде она никогда не руководствовалась снами, но то, что другим показалось бы странным или неразумным, для неё имеет смысл. Мир странен сверх всякого разумения, а жизнь — это путь через чудеса к тайне.

После смерти Белдена Бида минувшие восемь месяцев были для неё мучительны, потому что она не смела активно расследовать гибель Хосе. Ей приходилось довольствоваться осторожными расспросами, обходными поисками и догадками, выстроенными на самых скудных фактах, чтобы не вызвать подозрений у тех, кто обладает властью выписывать ордера и выкапывать то, что она похоронила.

Всё это время она знала: наступит миг, когда события, которые она не в силах даже вообразить, внезапно ускорят её на пути, ведущем к справедливости для Хосе Ночелобо и, возможно, к торжеству того дела, за которое он пал от руки убийцы. Покойный Нэш Дикон и стал орудием этого ускорения. Теперь Вида встречает будущее с новым волнением. Но она подозревает, что раскрыть правду и спасти Кеттлтон от замыслов Бошварка и его сообщников ей удастся лишь ценой собственной жизни. Она уже видела знаки и предзнаменования — не только призрачный проход Азраил в тот час, когда рыла яму для Дикона и его машины.

На ужин она готовит себе простую еду: свежие фрукты, сыры, джемы и хлеб собственной выпечки.

Она наполняет дом музыкой. Второй фортепианный концерт Бетховена, си-бемоль мажор, в исполнении Гленна Гульда и Нью-Йоркского филармонического оркестра.

Вскоре перед её внутренним взором встаёт яркий образ: она сама, мёртвая, распростёртая на лесной поляне, где на ветру покачиваются синие полевые цветы.

Порой великая музыка возбуждает в её душе не только острое восхищение красотой этого мира, но и духовную тоску по таинственной, ещё более великой красоте какого-то мира за пределами жизни. А порой напряжение рождает зловещие образы, лишённые и значения, и смысла. Но эта картина смерти среди синих цветов, похоже, возникла ни из красоты музыки, ни из гнёта стресса. Это похоже на видение неотвратимой судьбы.

Так это или нет, а густой инжирный джем на французском хлебе великолепно сочетается с грюйером, хрустящие ломтики яблока сладки и прекрасно подходят к гауде, да и вообще всё на столе ей по вкусу. Она будет сопротивляться смерти изо всех сил, но что будет, то будет. И то, что будет, не должно затмевать то, что есть, — ни красоту музыки, ни вкус еды, — потому что у неё есть только этот миг; и у всякого человека есть только миг, а мгновения, идущие одно за другим, драгоценны.

Реджис Дюрок-Джерси всегда оскорблён и зол, когда ему приходится встречаться с Галеном Вектором — сомнительным дельцом, которого Хорас и Кэтрин Биды поставили на место Белдена Бида после внезапного исчезновения своего сына восемь месяцев назад. К тому, как Вектор ведёт незаконную торговлю наркотиками, торговлю людьми, ростовщичество, масштабные махинации с государственным фондом по инвалидности и заказные убийства, нельзя придраться с точки зрения эффективности. Этот человек знает, что делает. Однако его манера не снимать тёмные очки никогда, даже ночью, его усики ниточкой и широкая щель между верхними резцами, исправить которую он не удосужился никаким вмешательством пародонтолога, делают его слишком нелепым даже для роли сельского криминального босса. Он питает слабость к клетчатым брюкам и ярким рубашкам-поло, а в тех редких случаях, когда надевает костюм, это дешёвая готовая вещь из магазина, дополненная не приличным галстуком, а боло с бирюзовой застёжкой. Его диплом — по отмыванию денег или чему-то в этом роде — получен в каком-то государственном университете, где благородных традиций меньше, чем у любой франшизы McDonald’s. Гален Вектор явно не того круга, что Реджис, и всякий раз после встречи с ним Реджис чувствует себя униженным. Реджис Дюрок-Джерси III — младший вице-президент New World Technology по связям с общественностью и правая рука Терренса Бошварка, куратор проекта в Кеттлтоне; к этой важной должности его готовили Монтессори, Пенси Преп, Гарвард и семья, чьи ожидания были так высоки, что всю жизнь у Реджиса от них шла носом кровь.

На этот раз он и Вектор, предварительно отключив GPS в своих внедорожниках, прибывают к заброшенной лесопилке через час после наступления темноты: Реджис — по дороге из утрамбованного гравия, когда-то служившей предприятию, криминальный босс — по лесной служебной дороге. Как всегда, они ставят машины у противоположных концов давно умирающей лесопилки.

Реджис выходит из своего служебного Lexus, запирает его и замирает, прислушиваясь к глуши. До ближайшего жилья отсюда не меньше мили, до города — шесть.

Оскорблённый и злой, он к тому же глубоко встревожен. Луна ещё не взошла, и звёздного света недостаточно, чтобы очертить ни строения, ни окруживший их лес, слившиеся в ком близящейся угрозы. Первобытная тьма тревожит его меньше, чем тишина, такая совершенная, словно в вакууме между звёздами. Эта тишина наводит на мысль, будто лес — мёртвое царство, хотя, конечно, он кишит жизнью и ночью, а может быть, особенно ночью. Поэтому эта жуткая тишина кажется заговорщической, словно легионы острозубых хищников знают, что он прибыл, хотят обмануть его, заставив думать, будто их не существует, и набросятся в ту самую секунду, когда он потеряет бдительность.

Родившийся в городе и сформированный городом, Реджис в округе Кеттлтон не просто не в своей среде; это место его глубоко оскорбляет. Вместо ухоженных парков и ботанических садов здесь луга, которые никогда не косили, и запущенные леса. Животные бесконечного множества видов гадят где им вздумается, и никто не ходит по лесам и полям с пластиковыми пакетами, чтобы собрать это и как положено утилизировать. Вместо Starbucks тут заведения вроде дыры под названием Java Joe’s, где ещё и продают пончики и маффины, совершенно не считаясь с теми, у кого проблемы с глютеном. Единственный ресторан в городе, где подают утку, — Hazel’s Homestyle, и там меню гордо предлагает «Quacker a la Orange»; вместо скатертей на столах бумажные подкладки с гротескным рисунком Хейзел в фартуке и поварском колпаке.

Хуже всего здесь люди. Раз они умеют выращивать себе еду, охотиться ради мяса и чинить всё, что ломается, они воображают, будто понимают, в чём суть жизни. Однако они понятия не имеют, как следует вести себя в частном самолёте и как заполучить хороший столик в лучшем ресторане Нью-Йорка. Это упрямые люди, не понимающие, что для них хорошо, и большинство из них не желает учиться. Их следовало бы подвергнуть жёсткому перевоспитанию, чтобы лучше перепрограммировать их сознание, но поскольку большинство из них — фанатики оружия, на данный момент это не жизнеспособный способ решения той проблемы, которую они собой представляют.

Даже когда Реджис Дюрок-Джерси не торчит в такой выводящей из себя дыре, как округ Кеттлтон, он живёт в постоянной тревоге. Поскольку он безупречно собран и неизменно следит за внешним видом, никто не подозревает, какой смутой полна его внутренняя жизнь. Он живёт с постоянным страхом, что окажется неудачником, что, возможно, уже стал неудачником. Ему тридцать лет, а он ещё не основал компанию с годовым оборотом хотя бы в полмиллиарда долларов и не стал генеральным директором многомиллиардной корпорации. Он получает девятьсот тысяч долларов в год, плюс длинный список льгот, у него четыре миллиона инвестиций и шесть миллионов в опционах на акции, но ему тридцать лет. Всего через пять лет по жестоким меркам Кремниевой долины — или по критериям того беспощадного двигателя перемен, который придёт ей на смену, — его могут счесть человеком, чьё время прошло. Если к тому моменту он не накопит хотя бы триста миллионов, его сочтут отставшим от эпохи, старым, престарелым, позором для любого, кто покажется рядом с ним. Ему нужно было начать набирать скорость ещё вчера! Америка перестраивается из демократии в олигархию. Реджису совершенно необходимо оказаться среди тех олигархов, которые отдают приказы, потому что всю жизнь он только и делал, что получал приказы, и его от этого уже тошнит.