— Сколько акров в этом вашем ранчо?

— Никогда не думала об этом месте как о «ранчо». Это было убежище моего дяди, а теперь — моё.

— Восемьдесят акров.

— Если вы знали, зачем спрашивали?

— Почти со всех сторон участок окружён федеральной землёй. Место одинокое, как ни посмотри.

— Не одинокое, — поправляет она. — Мирное.

— Люди удивляются, зачем такой молодой женщине, как вы, прятаться здесь от всех.

— Разве я прячусь? От вас, как видите, не спряталась. И что это за люди такие, которым приходят в голову подобные мысли?

— Жители городка.

— До городка двадцать миль. Я бываю там раз в месяц. И что же, они прямо одержимы мною? До чего ж они, должно быть, изголодались по сплетням.

Откинувшись в кресле, Вида начинает медленно покачиваться, но Дикон сидит прямо и неподвижно.

— Они понимают, почему мужчина вроде него, вроде Огдена, жил так, как жил. Но вы...

— Мужчина вроде него? — перебивает она. — И что именно, по их мнению, они в нём понимали?

Теперь она смотрит прямо на Дикона, и он это чувствует. Он переводит взгляд с луга на неё.

— Корея. Война. Он вернулся другим — весь на нервах, нелюдимый.

— Мой дядя был добрым, общительным и куда более компанейским, чем большинство людей. Он не страдал посттравматическим стрессовым расстройством.

— Если вы так говорите. Рад это слышать.

— Мой дядя ещё и дураков не терпел. По его мнению, их в мире слишком много — и все они будто одержимы желанием сделать других такими же несчастными, как сами. Слишком много — и с каждым годом всё больше.

Помощник шерифа пытается примирительно смягчить тон.

— Не забывайте, кем я работаю. Я это знаю слишком хорошо.

— Если вы так говорите, — отвечает она. — Рада это слышать. Своей службой мой дядя заслужил право на мир и счастье. И нашёл их здесь. Вот и всё.

Теперь молчание Дикона, похоже, служит уже иной цели, словно он мысленно ищет новый подход, который смягчил бы нанесённую ей обиду и уменьшил неприязнь, которую он сам же на себя навлёк.

На это он не способен и потому прибегает к властному тону и скрытой угрозе.

— Мы оба знаем, зачем я сюда приехал.

Она улыбается, потому что меньше всего на свете он ожидает от неё улыбки.

— Если вы не по официальному делу, можно мне называть вас Нэш? Хорошо. Нэш, вы, похоже, принимаете меня то ли за телепатку, то ли за преступного гения с выдающимся даром обмана. Я рада, что вы знаете, зачем приехали, но я и правда ничего не понимаю.

Ещё мгновение назад он безуспешно искал способ её умиротворить. Теперь же на её улыбку и на уступку, которую она сделала, перейдя на его имя, он реагирует извращённо. Его бог — власть, и у него не хватает ни великодушия, ни внутренней свободы, чтобы построить отношения приятнее тех, что он сам же задал, приехав на грохочущем, форсированном Pontiac Trans Am и заявив, что ему нужно с ней поговорить. Прежде холодновато-официальный, теперь он говорит ледяным тоном, снова повторяя:

— Мы оба знаем, зачем я сюда приехал.

Будто тупое повторение превращает его слова в догмат Церкви Нэша, который нельзя подвергать сомнению.

Вида ждёт, не говоря ни слова.

Она ждала годами, пока в её жизнь не вошёл Хосе Ночелобо и не стал её любовью, её возлюбленным; ждала, не зная ни его имени, ни того, как он будет выглядеть, но терпеливо жила дальше, уверенная, что невинным и раскаявшимся достаётся счастье — обещание, вплетённое в основу и уток этого сотканного мира. Почти год назад, когда Хосе у неё отняли после всего лишь десяти месяцев, проведённых вместе, её горе было безмерным, но не сломило её. Надежда — броня против отчаяния, а терпение, как учил её дядя, — та полировка, которая не даёт этой броне тускнеть. Нам не дано знать окончательное «почему» чего бы то ни было, но, если приучить себя читать сложный узор ткани, которую ткёт время, увидишь в ней рисунок, способный и утешить, и вдохновить.

И потому после смерти Хосе Ночелобо Вида терпеливо ждёт всего доброго, что обещано ей впереди, — так же, как теперь ждёт в кресле-качалке, пока помощник шерифа Дикон скажет что-нибудь ещё.

Устремив на неё взгляд, который должен был бы ударить, но ударяет не сильнее тени, он произносит:

— Белден Бид.

Озадаченно она говорит:

— Belt and bead? Ремень и бусина?

Его руки соскользнули с подлокотников на бёдра и теперь сжаты там в кулаки так, что костяшки побелели.

— Мне понадобилось время, чтобы понять, что, должно быть, произошло, и ещё больше времени, чтобы найти этому доказательства, но я знаю то, что знаю, и вы знаете то, что знаю я, и у вас нет ни единого шанса уйти от последствий.

Он смотрит туда, на луг, на то место, которое по значимости уступает только тому, где похоронен дядя Огден.

— Работёнка была бы не из лёгких, не будь у вас того экскаватора-погрузчика.

— Ремень и бусина, — повторяет она скорее для себя, чем для него, будто пытаясь осмыслить эти три слова.

Дикон встаёт, разжимает кулаки и вытирает ладонь о рубашку — но тут же понимает, что пятно пота выдаст его тревогу. Он не так уж уверен в себе, как хочет казаться.

— Белден Бид был моим кузеном, — говорит он ровным голосом, будто нарочно выдавливая из него всякое чувство, возможно в возмещение потной ладони и чтобы убедить её, что он пришёл по делу и добьётся своего. — Мы с Белденом родились в один месяц, в один год. Росли вместе, были друг другу лучшими друзьями. Я стал служителем закона, а он стал тем, кем стал, но мы не отдалились друг от друга. По-своему мы остались близки. Я прикрывал Белдена, а он, когда мог, облегчал мне жизнь.

Дикон пересекает веранду, спускается по ступенькам во двор, поворачивается и смотрит на неё снизу вверх, туда, где она стоит у перил.

— Я хочу того, чего хочу, и хочу, чтобы между нами всё прошло гладко, как стекло. Сегодня я приехал, чтобы вы знали, чем всё обернётся. Обдумайте своё положение, пока не поймёте до конца, что для вас есть только один путь. Я дам вам время. Сегодня я был резковат. Когда мы договоримся об условиях нашей сделки, я таким не буду. Вы увидите, что я вполне уживчив. Со мной вы будете довольны — а если нет, то только потому, что сами не захотите.

Он подходит к Trans Am, открывает дверцу, снимает ковбойскую шляпу и, крутанув, швыряет её на пассажирское сиденье.

Прежде чем Дикон садится в машину, Вида спрашивает:

— Чего вы от меня хотите?

— Посмотрите на себя в зеркало. У вас есть то, что мне нужно, а вам нужно то, что могу дать я — теперь, когда вы уже почти год одна.

— Скажите прямо: чего вы хотите?

— Покорности, — отвечает он.

Она смотрит, как он уезжает, пока Trans Am не скрывается из виду, пока не оседает поднятая им пыль и воздух снова не становится прозрачным.

Остаток вторника Вида проводит в мастерской, где галтовочно-полировальная машина продолжает доводить сапфиры; время от времени она проверяет, как идёт дело.

Крупный хризоберилл ещё груб и требует обивки — лёгких ударов, чтобы отбить хрупкие участки. Сделав это, она переходит к обрезному станку. Шестидюймовый круглый диск, охлаждаемый проточной водой, вращается со скоростью четыре тысячи поверхностных футов в минуту. Для пальцев опасность здесь даже больше, чем для глаз, — камень она держит в руке, — хотя на глаза надевает сварочный щиток. Начать нужно с того, чтобы сделать у хризоберилла плоское основание, потому что эффект кошачьего глаза лучше всего достигается, когда камню придают форму кабошона. Работа требует предельного внимания и большого терпения, и она занята ею довольно долго. В её нынешних обстоятельствах это занятие — благословение, потому что требует такой сосредоточенности, что встреча с помощником шерифа Диконом отступает так далеко на задний план, словно произошла много лет назад и была лишь одним из давних неприятных воспоминаний.