Прочитав о летучих мышах и убедившись, что в человеческих волосах они не путаются, он знает также, что их глаза способны настолько усиливать звёздный свет, что любой ночной пейзаж светится, словно покрытый сияющим инеем. Те особи, что остались поблизости, возможно, и сейчас смотрят на него сверху, следя за тем, как он идёт к убежищу своего автомобиля.

Сев за руль Lexus, он запирает двери и заводит двигатель, но не трогается сразу.

На него нисходит меланхолическое квазифилософское настроение. Он думает о том, как вообще дошёл до такой точки в жизни. Школа Монтессори, подготовительная школа Пенси, Гарвард: Реджис перебирает свой академический путь, задерживаясь на отдельных воспоминаниях, словно на чётках, которые, если перебирать их достаточно долго, внушат ему убеждённость, что он принимал правильные решения. Он надеется убедить себя, что его работа с Бошварком служит правому делу, истине, даже благородству. Когда душевный покой всё равно ускользает, он переключается на другое: на миллиарды долларов субсидий, уже предоставленных компании на строительство этого гигантского проекта, на дополнительные миллиарды, которые будут влиты, чтобы покрыть перерасходы, на то, какой процент этих чудовищных сумм можно увести, не рискуя быть раскрытым, и сколько из этого состояния перепадёт лично ему в форме, облагаемой налогом по минимальной ставке — если будет облагаться вообще. Такой подход к анализу собственной карьеры приносит куда больше удовлетворения, чем размышления о правде и правоте.

Наконец он снимает машину с ручного тормоза и включает передачу. Эта пауза для медитации успокоила ему нервы, однако, когда он трогается в сторону Кеттлтона, его охватывает иррациональное подозрение, что у него за спиной рушится лесопилка — и не только лесопилка, но и сама ночь, и мир, каким он его знал.

Во сне Вида стоит у себя во дворе с арбалетом и пускает болты в луну, чтобы напомнить ей: она должна верно освещать ей путь своим полным диском даже тогда, когда для всех остальных уже убывает до тончайшей улыбки Чеширского кота. Она взводит тетиву, фиксирует её, вкладывает в ложе новый болт и целится высоко-высоко, чтобы слегка испестрить лунную поверхность напоминанием о своей неизменной любви и власти. Но когда она нажимает на спуск, выпущенный болт летит далеко не до цели и оказывается необычным фейерверком: вместо сверкающих вертушек и фонтанов металлических искр он рассыпает по небу сотни маленьких лун — от апельсина до дыни величиной. Эти шары не гаснут, как гаснут обычные фейерверки. Они нисходят в сияющем великолепии, ударяются о лужайку и, отскочив, превращаются в серебристо-серых волков и начинают гарцевать. Мгновение красоты и восторга сменяется острой тревогой — не потому, что волки хотят причинить ей зло, а потому, что некоторые из этих маленьких лун превращаются не в волков, а в людей без лиц, в тех самых, что сговорились убить Хосе Ночелобо. Они пришли убить и её.

Она выныривает из сна, вскакивает с постели и встаёт на ноги с той мгновенной бодростью, с какой пожарный откликается на тревожный звонок. Это был не просто сон; это была тревога. Хотя она и не ждала беды раньше позднего утра понедельника, а может, и вовсе до вторника или среды, всё же спала в той одежде, которая нужна ей для долгого перехода в горы. Она включает лампу. Походные ботинки стоят у кровати. Она садится, надевает их и зашнуровывает.

Пистолет, который она забрала у Нэша Дикона, лежит на тумбочке, рядом — кобура, в которой он его носил. Она продевает кобуру на ремень и вкладывает в неё пистолет.

Сколько человек идёт, она предвидеть не может. Она уверена лишь в том, что это не один и не двое. Она не знает, что с ней будет, знает только, что смертна и что шансы выжить невелики, а победить — ещё меньше. Ей страшно; и было бы глупо не бояться, но она не позволит страху овладеть собой.

Из шкафа она достаёт непромокаемую кожаную куртку с флисовой подкладкой и просовывает руки в рукава. Даже в это время года в горах по ночам может быть холодно. Рюкзак она приготовила ещё накануне — он легче тех, что она носила в лес вчера, около пятнадцати фунтов снаряжения, включая запас еды на два дня; она забрасывает его на плечи и затягивает ремни. С полки берёт мощный бинокль и вешает его на шею.

Сложенный листок бумаги лежит в кармане джинсов, куда она сунула его перед сном. Она вынимает его, разворачивает и читает слова, которые давно ставят её в тупик.

… две луны дух солнца под дымящейся рекой …

Она складывает листок и возвращает его в карман.

Погасив лампу, она при свете фонаря идёт к задней двери, выходит из дома, который был её домом двадцать три года, и запирает ригельные замки на ключ. До восхода солнца ещё несколько часов, а луна стоит высоко в небе, изрытая ударами, которые, быть может, предвещают судьбу Земли.

Она сворачивает прочь от многоцелевого сарая, где стоит старый пикап Ford, и входит в лес с западного края луга. За первой линией деревьев она садится на каменную плиту, окаймлённую многоножкой — папоротником, поднимающимся из корневищ с запахом лакрицы. Она смотрит, ждёт и гадает.

Она думает: Смилуйся над теми, кто любит и разлучён, над одинокими, над скорбящими, над боящимися, над всеми малыми животными, что проживают свою жизнь как добыча.

В первый час после полуночи, обсуждая вопросы огромной важности по пути из городка Кеттлтон к дому, где, по всей видимости, исчез шериф Нэш Дикон, Гален Вектор сидит рядом с водителем, а большой пикап Ford F-150 ведёт Фрэнк Тротт.

На заднем сиденье удлинённой кабины молчат Монгер и Рэкман, потому что говорить — не их роль. Они подобны големам: такие же грузные, с тупыми лицами, словно люди, вылепленные из глины и оживлённые бездушной жизнью; в их показном безразличии к миру есть что-то сверхъестественное, а поручено им не более чем охранять интересы преступного семейства и жестоко мстить.

— Видать, эта девка — нечто особенное, — говорит Тротт.

— Это ты к чему?

— Четверо мужиков нужны, чтоб с ней справиться?

— У нас есть причины полагать, что, может, да.

— Она что, ведьма какая?

Почему он спрашивает, не ведьма ли она, Вектору непонятно.

— С чего ты взял, что она ведьма?

— А ежели не ведьма, как она заставляет взрослых мужиков исчезать?

— Наверное, почти так же, как это не раз делали мы.

— У неё не те мускулы, что у нас.

— Иногда мозги побеждают мускулы.

Фрэнк Тротт и слышать об этом не хочет.

— Ни разу такого не видал. Хоть с мозгами, хоть без — она всего лишь баба.

— Не просто баба.

— А чем она такая особенная?

— Ты её никогда не видел?

— Не припомню.

— Увидел бы — запомнил.

— И чем она может быть особенная, если трахалась с таким, как Ночелобо?

— Насколько я могу судить, у них была чистая, настоящая любовь.

— Слыхал, что такое бывает, да только сам ни разу не видывал.

— Не вздумай считать её доступной дурочкой.

— То есть она и не баба вовсе, что ли?

— Фрэнк, тебе ещё повезло, что какая-нибудь порядочная женщина до сих пор не всадила в тебя нож — из принципа.

За чертой города окружная дорога пустынна, чёрная лента, разматывающаяся по залитой луной земле. Отсутствие машин в такой час — дело обычное, но что-то в том, как одинокое шоссе катится по волнистому дну долины, то исчезая, то появляясь вновь, тревожит Галена Вектора, хотя раньше никогда не тревожило.

— И как нам эту суку ломать, чтобы узнать, что она сделала и что знает? — спрашивает Тротт.

— Делай всё, что потребуется.

— Без ограничений?

— Вообще без. Слишком многое поставлено на карту.

— Будь тут только ты да я, я бы сказал: давай сперва как следует попользуемся этой девкой, а уж потом будем её ломать. Но мне вовсе неохота видеть, как братья Франкенштейны стоят со спущенными штанами.