Той самой бутановой спичкой она сжигает письмо и конверт в раковине и смывает пепел в слив.

Она завязывает пластиковый пакет с розами и пирогом с яичным заварным кремом и относит его в мусорный бак в задней постройке, чтобы при следующей еженедельной поездке отвезти на окружную свалку.

В этот богатый событиями вечер среды до тех пор, пока белые отмели высоких облаков не превратятся алхимией в яркие коралловые рифы, а затем не будут смыты ночью, остаётся, пожалуй, ещё минут сорок света. Возвращаясь к дому, она задерживается, чтобы посмотреть на беркута — его выдают семифутовый размах крыльев, рисунок оперения и золотистый загривок, — как птица легко скользит над лугом, прекрасная и грациозная, хотя для всякого существа, на которое охотится, она — ужас.

Снова войдя в дом, Вида вставляет брусок два на четыре в скобы по сторонам задней двери. Она снова ставит Моцарта, K. 488.

Открывает бутылку каберне и наливает себе бокал. Наполняет кастрюлю водой и ставит на плиту, чтобы довести до кипения. Вскрывает упаковку феттучини. Достаёт из морозилки контейнер с домашним соусом болоньезе и ставит его в микроволновку на столешнице размораживаться. Зажигает две свечи в гранёных стеклянных подсвечниках.

Пока вода нагревается, а болоньезе оттаивает, она сидит за столом, прихлёбывает вино, слушает музыку и думает о Нэше Диконе.

Завтра вечером будет интересно.

Шторы на окнах задёрнуты. Отражённый свет единственной свечи дрожит на потолке, словно трепещущий дух парит над десятилетней Видой и облачённой в мантию провидицей.

У кухонного стола ножки толщиной со столбики кровати и массивная столешница; совсем недавно он выкрашен в цвет горохового супа, но из-под множества щербин и царапин проглядывает прямо-таки Иосифов разноцветный плащ, свидетельствуя о прежних воплощениях.

Вэнс Бёркхардт сдаёт этот обветшалый дом полностью меблированным. Хотя многие его жильцы сидят на пособии или промышляют делами, осуждаемыми законом, а также употребляют вызывающие зависимость вещества, которые стоят недёшево, мебель они никогда не крадут: ценности в ней почти никакой, да и сдвинуть её не так-то просто. Мистер Бёркхардт говорит, что выбирал каждый предмет на разных сельских аукционах, исходя всего из трёх требований: чтобы он был уродлив, сильно изуродован или кое-как починен и слишком тяжёл, чтобы у его ленивых жильцов возникло желание его украсть.

Вида полагает, что дом этот часто бывает грязным и вонючим, но нынешняя жилица, безымянная женщина, по-видимому, вычистила здесь каждый угол. Ничто не липнет к рукам, и воздух приятен.

Капюшон у женщины откинут за спину, нестареющее лицо обрамляют чёрные как вороново крыло волосы; она открывает непрозрачный пластиковый пакет, который дала ей Вида. Книга в мягкой обложке выскальзывает на стол.

— Книга — это то, что ты ценишь меньше всего? — спрашивает провидица.

— Не все книги. Я люблю книги. Но не эту.

— Что с ней не так?

— Она полна злобы и гнева и хочет, чтобы я поверила в то, что неправда.

— Ты всегда распознаёшь правду как правду, а ложь — как ложь?

— А кто не распознаёт? — спрашивает Вида.

— Легионы, — отвечает провидица.

— Но вы возьмёте это как плату?

— Я всегда принимаю ту плату, какую приносят ко мне ищущие. По этой плате я узнаю их целиком. А когда узнаю, могу сказать им то, что они пришли услышать, хотя услышанное, возможно, их удивит. Но в твоём случае, чтобы узнать тебя, узнать по-настоящему, я должна прочесть эту книгу и понять, насколько верно ты судишь о намерении автора.

Разочарованно Вида говорит:

— Сколько это займёт — неделю, две?

— Читаю я не медленно, милая. Возвращайся завтра в девять утра. А сейчас, в награду за твоё терпение, я скажу тебе то, чего ты не знаешь.

Вида выпрямляется на стуле.

— Что-то о будущем?

— Нет. О прошлом — о том, что не дало случиться тому, что могло бы случиться. Ты знаешь, что человек, застреливший твоего отца пять лет назад, был сражён ответным огнём твоего отца. Оба умерли. Никто не говорил тебе, что человек, которого застрелил твой отец, делал плохое маленьким девочкам. Они решили, что ты слишком мала и не поймёшь. Твой отец не знал — и не мог знать, — что если бы тот человек, которого он убил, остался жив, то одной из девочек, на которых это чудовище позднее напало бы, стала бы ты. Твой отец умер не только за всех детей, которые стали бы жертвами, — он умер и за тебя, которую любил всем сердцем.

Дрожа от нахлынувших чувств — от горя, страха, изумления и растерянности, — Вида отодвигает стул от стола и встаёт.

— Как? Откуда вы можете это знать?

— Прошлое, настоящее и будущее — одно. Знать грядущее — значит знать и то, что было. Тебе важно знать, чему помешала жертва твоего отца, — сама увидишь при следующем визите.

Вида отворачивается от стола — и оказывается на той стороне окружной дороги, на грунтовой дорожке, ведущей домой.

В четверг утром, на следующий день после того, как Нэш Дикон оставил у неё зубную щётку, розы и фотографию Белдена Бида, Вида снимает брусья два на четыре, которыми были подпёрты входная и задняя двери. Она отвинчивает четыре стальных крепления-планки и кладёт их вместе с восемью шурупами в пакет Ziploc. Заделывает отверстия. Завтра отшлифует эти места и покроет шеллаком под цвет дерева. По зрелом размышлении она решила, что баррикады — не тот способ, каким следует с ним справляться.

В одиннадцать часов, уходя по делу, которое даст ей возможность, к которой она надеется не прибегать, она запирает все засовы от любых незваных гостей, кроме помощника шерифа, именующего себя её ухажёром.

День у неё занятой.

Когда подходит шесть вечера, кухонный стол уже накрыт к ужину. Ни цветов. Ни свечей. Ни скатерти. Две простые белые тарелки на красной столешнице из формики. Возле каждой — бумажная салфетка, на которой лежит только столовый нож, без вилки и без ложки.

Своим спектаклем с романтикой он хочет её высмеять, унизить и выбить из равновесия. Если Вида правильно понимает Нэша Дикона — а она понимает, — он принесёт бутылку вина. Поэтому рядом с тарелками она поставила не стеклянные бокалы, а одноразовые пластиковые стаканчики для пикника.

Оба её платья так и висят на плечиках. На ней походные ботинки, просторные Levi’s, удобные для работы на россыпном прииске, и выпущенная поверх брюк клетчатая фланелевая рубашка.

За несколько минут до шести горную тишину разрывает рокот мощного двигателя Pontiac Trans Am. Он приближается, подходит так близко, что звук отдаётся дрожью в кухонных стёклах. Затем внезапная тишина — до хлопка автомобильной дверцы.

Входную дверь она оставила открытой. Навстречу ему не пойдёт.

Он медлит на крыльце. Потом дверь закрывается у него за спиной, и в коридоре слышатся шаги. Что бы он ни думал о том, что она сделала с Белденом Бидом, Дикон её не боится. Разумеется, ведь он её обезоружил.

Появившись в открытом проёме, он одет наряднее, чем в прошлый раз: сапоги получше, вместо форменных хаки — выглаженные джинсы, сине-чёрная клетчатая рубашка и другая ковбойская шляпа — чёрная и более дорогая. В одной руке у него бутылка вина, в другой — маленькая коробочка в подарочной упаковке.

Он успел обдумать роль, которую хочет играть, и держится гораздо свободнее, чем при первом визите. Увидев, как она одета, он широко ухмыляется и качает головой.

— Ну ты штучка, красотка. Примерно этого я и ожидал.

Вида молчит.

Войдя на кухню, он оглядывает сервировку и снова качает головой. Ставит на стол вино — её любимое каберне — и маленькую подарочную коробку. Снимает шляпу и бросает её на один из свободных стульев.