— Большинство мужиков, — говорит он, — приехав на ужин с дамой, крепко бы оскорбились от такого явного неуважения.

— А если бы они были умные, то ушли бы.

— Большинство, думаю, так и сделало бы. Но я другой породы. Мне всегда нравились женщины, которые бросают вызов.

— Это не свидание, — говорит она.

— Тут ты ошибаешься, красотка. Уверен, ты помнишь, как я на днях засвидетельствовал тебе своё почтение и объявил о своих намерениях — как и подобает всякому честному мужчине.

Дикон открывает нужный шкафчик, достаёт с полки два винных бокала, а Вида говорит:

— Это деловая встреча.

— Ох, дорогуша, так ты прямо как шлюха звучишь. Фигура у тебя и правда на товар высшего разряда. Но будь ты такой, меня бы здесь не было. Я за это никогда не платил и платить не стану.

— Предмет этого разговора — что заставит тебя уйти.

— Никуда я не уйду, девочка. Ты — мёд, а я — медведь. У этой истории бывает только один конец.

— Я могу сделать тебе очень больно. Не думай, будто не могу или не стану.

Ставя бокалы на стол, он говорит:

— Медведь может стерпеть сотню укусов, две сотни — и всё равно сидит себе, жрёт мёд. Он знает: всякое удовольствие, которого стоит добиваться, приходит с небольшой болью в придачу.

Она называет его прямо:

— Насильник.

— Ни одна живая женщина такого не скажет. Все дамы, что были со мной, расскажут тебе, как я был с ними нежен, обходителен и как они остались довольны.

Она держится так, чтобы стол оставался между ними, пока он достаёт из ящика рычажный штопор. Дом ему знаком так, словно он уже давно здесь живёт.

— Не закрывайся, — говорит он. — Узнай меня получше. Во мне есть достойные качества. Ты ещё переменишься. Я это знаю.

— Ты думаешь, я убила Белдена Бида. Тогда почему же, по-твоему, я не убью тебя?

Тихо рассмеявшись, он снимает с горлышка фольгу.

— Ты меня не пугаешь, дорогуша. Я думаю, Белден вёл себя как Белден, а ты защищалась. Настоящего убийства в тебе нет.

— Если это была самозащита, зачем же я выкопала такую чёртову яму и закопала его в ней?

— Ну, это уж точно часть нашего разговора за ужином. Мне страсть как интересно услышать твою историю.

Он вынимает пробку и вдыхает аромат из горлышка бутылки. Наливает немного на пробу, вращает вино в бокале, улыбаясь Виде поверх края. Пробует каберне, остаётся доволен и разливает по полной порции.

— Пить ты будешь один, — говорит она.

Он подталкивает её бокал по столу; на поверхности вина дрожит тонкий блик света. Бокал останавливается у её тарелки.

— Давай немного посидим, насладимся перед ужином.

Когда он устраивается на стуле и отпивает каберне, она стоит, прислонившись спиной к мойке, и наблюдает за ним.

— Была одна прелестная женщина, — говорит он, глядя в вино, как в чашу памяти. — Внутри не такая прелестная, как снаружи. Немножко снобка, очень гордая — поверхностная особа, к моему сожалению, — но красотка редкостная. И вот случилось ужасное. Ей отрезало большой и указательный палец на правой руке.

Он поднимает глаза на Виду.

— Эй, дорогуша, прости. О чём я вообще думаю? История хорошая, поучительная такая притча, но для ужина не годится.

Вида молчит.

— Ну ладно, раз тебе любопытно. А под конец это вообще вдохновляющая история. Обнадёживающая. Эта женщина считала себя совершенной. И правда была совершенной красавицей. Но когда лишилась этих пальцев, пришла в отчаяние, в страшную депрессию. Лицо и тело у неё остались нетронутыми, такими же исключительными, как прежде, а она чувствовала себя изуродованной. Её представление о самой себе рухнуло. Та гордость, о которой я говорил, исчезла. Она больше не держалась высокомерно, не язвила. Но когда поняла, что её всё ещё хотят, всё ещё очень ценят, когда поняла, что на свете есть заботливые мужчины, способные судить о женщине в целом и не замечать небольшого уродства тут или там, она была глубоко благодарна за то, что потеряла не больше пальцев и не всю руку целиком, и эта благодарность сделала её страстной. Она отдавала всё, пока оставалась желанной.

Мучить Виду таким образом доставляет ему удовольствие. Хитрость в том, чтобы позволить ему играть в его психологические игры, пока она ловко ведёт свою. Если слишком упорно ему противиться, с убийственным презрением, он прибегнет к насилию, с которым она, возможно, не сумеет справиться. С другой стороны, если уступит слишком быстро, он заподозрит, что её покорность — лишь уловка, чтобы побудить его ослабить бдительность. Интуиция подсказывает ей: он рассчитывает ломать её не сразу и предвкушает, как нанесёт ей одну за другой трещины по самоуважению и духу. Чтобы поставить Дикона в уязвимое положение, она должна очень медленно гнуться под его запугиванием, пока он не уверится, что в конце концов она капитулирует, но с ровно таким сопротивлением, чтобы завоевание оставалось волнующим.

— Если мне придётся слушать эту хрень, — говорит она, — без каберне не обойтись.

Она садится напротив него и берёт бокал, который он ей налил.

Он улыбается и поднимает свой бокал в тосте.

— За Белдена Бида. Он бы изумился, узнав, что стал сводником.

— Единственное, чем он стал, — это мертвецом.

— Тише, тише. Я не приму твоего признания.

— Это было не признание, а просто факт.

— Последнее, чего я хочу, — это чтобы ты оказалась в тюрьме, а не подо мной.

— Не будет ни того ни другого.

— Тогда у тебя остаётся только один вариант: я мёртв.

Она поднимает бокал.

— За это и выпьем.

— Ты сколько в себе? Метр шестьдесят два, шестьдесят пять? Кило пятьдесят?

— У меня нет весов.

— Я жму лёжа втрое больше твоего веса.

— От таких нагрузок у тебя может случиться инфаркт.

— От жима тебя у меня и правда может случиться инфаркт — до того ты хороша. Я рискну.

— По-твоему, так ухаживают за дамой?

— Начнёшь вести себя как дама — и я заговорю по-другому.

Она делает один, второй, третий глоток вина, потому что знает, как он это истолкует.

— Ты женат?

— Когда-то был, четырнадцать лет назад.

— Она одумалась?

— Взяла и померла у меня.

— Думаю, не от рака.

— А почему не от него?

— По тому, как ты это сказал.

— И как же я это сказал?

— Будто: «Ну да, бывает всякое дерьмо».

— А так оно почти каждый день и бывает.

— Она с лестницы свалилась?

— Ты меня забавляешь.

— Я не старалась.

— Этот наркоман, Лайл Сассман, вломился в дом, когда Таня была одна. Изнасиловал её, забил насмерть молотком, украл немного денег.

— Вы его поймали?

— На следующий день.

— Хорошая работа полиции.

— Камера домашнего наблюдения дала нам чёткую картинку.

— Он сам получил пулю при задержании?

— Мы нашли его в лесу, где он жил в палатке. К тому времени он уже покончил с собой.

— Повесился на ветке? Сбросился со скалы? Поджёг себя?

— Коронер сказал, что, вероятнее всего, передозировка.

— «Вероятнее всего». Не слишком-то определённо для коронера.

— Сассман был бездомным наркоманом с длинным списком мелких краж за душой, без известной родни. Самое что ни на есть пустое место. На месте были героин, шприц, маленький набор для варки. В таком случае закон не требует токсикологии.

Она снова прибегает к вину, а потом говорит:

— Значит, ты не сказал ему, что у тебя в доме есть камера.

Он отпивает вина, ставит бокал и подаётся вперёд, положив на стол свои мускулистые руки.

— А ты и правда меня веселишь.

— Сколько Сассману заплатили за то, чтобы изнасиловать и убить её?

— Сто авансом, потом ещё четыреста плюс десять пакетиков героина, когда дело будет сделано. Ты ведь такая умная — может, угадаешь настоящую цену?

— Как только ты узнал, что Таня мертва, ты поехал к палатке Сассмана. Наверное, ты даже не взял с собой эти четыреста. Только один пакетик героина.

Подливая себе вина, Дикон говорит: