— Десять пакетиков ему уже были ни к чему.

— Ты смотрел, как он варит героин и колет себе.

— Он был так счастлив, что я доволен.

Вида говорит:

— Наверное, героин ты взял у Белдена Бида.

— Мой кузен был главным человеком по этой части во всём округе. Он отдал мне это бесплатно — в знак семейной солидарности.

— Либо он, либо ты подмешал в пакетик что-то такое, чтобы Сассман наверняка умер.

Пододвигая бутылку к ней, Дикон говорит:

— Дигитоксин.

— Значит, через несколько минут у него случился мощный сердечный приступ.

— Почти сразу. Захлебнулся собственной рвотой. Дорогуша, словно ты там была. Ну и штучка же ты.

— Обошлось тебе всего в сто долларов.

— Даже не в сто. Перед тем как уйти из палатки, я забрал назад семьдесят шесть баксов, которые он не успел потратить.

— Бережливый какой.

— Копейка рубль бережёт. Так что избавиться от Тани мне стоило двадцать четыре доллара. Ну а потом, конечно, были похоронные расходы, хотя я и тут прилично сэкономил: кремация и маленькая урна обошлись дешевле, чем бальзамирование и гроб.

Наливая себе ещё вина, которого не собирается пить, Вида позволяет бутылке один раз звякнуть о бокал. Дрожь она не переигрывает, не изображает её слишком долго.

— Почему тебе так сильно хотелось избавиться от Тани?

— Ты бы не спрашивала, если б знала её.

— Но я её не знала.

— Она не была такой искристой собеседницей, как ты. Всё твердила и твердила про детей.

— Она хотела ребёнка?

Он тихо отбивает пальцами обеих рук по столу дробь, похожую на барабан дождя по крыше.

— Не затыкалась об этом. Я трахал эту суку не для того, чтобы делать детей. Я трахал её, чтобы трахать. У нас были разные представления о цели брака.

— А о разводе ты не думал?

— Не после того, как она меня предала.

— Предала?

— Бросила противозачаточные и залетела.

— Но ребёнок-то был от тебя? — спрашивает Вида.

Руки Дикона замирают. В его лице странно смешиваются изумление и острая досада.

— Тане не нужно было больше того, что я ей давал. Ну конечно, ребёнок был от меня. Хочешь сразу перейти к делу и заняться этим прямо сейчас, посмотреть, что я могу тебе дать? Получишь это от меня — и больше ни от кого не захочешь.

Впечатление сдержанности, которое он производит, может оказаться не столь абсолютным, как казалось до сих пор. Дикону нравится играть с Видой и, возможно, его вполне устраивало бы делать это ещё несколько дней, прежде чем навязаться ей силой. Однако кошка, словно бы находящая глубокое и постоянное наслаждение в мучении мыши, способна внезапно оскалиться и поддаться хищному инстинкту, составляющему самую суть её природы. Есть риск, что он двинется на неё раньше, чем она сумеет привести его к тому исходу, который задумала.

Чтобы его умиротворить, она говорит:

— Меня сбило с толку слово «предала». Я неправильно тебя поняла.

Его взгляд свиреп — безмолвный приказ подчиниться или столкнуться с последствиями, — но Вида чувствует: было бы неразумно отвести глаза слишком рано.

— Знаешь, в чём твоя беда, дорогуша?

— Полагаю, ты сейчас скажешь.

— В этой твоей чёртовой библиотеке. Ты вся насквозь окниженная, вот и перемудриваешь всё на свете. Мужчина просто говорит от сердца, а ты анализируешь его слова, выдумываешь в них совсем другой смысл. Сколько книг ты прочла за свои двадцать восемь лет?

— Наверное, сотни.

— Чёрт побери, девочка, это не жизнь. Это всего лишь чтение о жизни. Не надо меня анализировать. Просто слушай, что я на самом деле говорю.

— Ладно.

— Неужто я многого прошу?

— Нет.

— Книги делают людей снобами, заставляют их гордиться там, где гордиться нечем, где им, по сути, и гордиться-то не с чего. Понимаешь меня?

— Да.

— Я видел людей настолько окниженных и заносчивых, что единственное, что могло бы их спасти от самих себя, — если бы кто-нибудь выколол им глаза, чтоб они больше никогда не читали.

Он отпивает немного вина, а она отводит взгляд.

После взаимного молчания она говорит:

— Та прекрасная женщина, что лишилась большого пальца и ещё одного, — она была до Тани или после?

— После, — без колебаний отвечает он. — Связаться не с той женщиной было самой большой ошибкой в моей жизни. Второй раз я её не совершу.

К своему удивлению, Вида делает глоток из второго бокала вина, который вовсе не собиралась пить. Ставит бокал на стол.

Когда она смотрит на Дикона, он замечает в её глазах нечто, что вызывает у него улыбку.

— Немножко страшно тебе от того, сколько я тебе рассказал о том, что делал.

— Не страшно, — лжёт она. — Но удивляет.

— Ты думаешь, я наговорил достаточно, чтобы самому себе накинуть петлю на шею, если ты пойдёшь к шерифу и наведёшь его на подозрения, а значит, теперь я так же уязвим перед тобой, как ты передо мной из-за того, что сделала с Белденом Бидом.

— Ничего подобного. Ты бы не стал мне этого рассказывать, если бы тем самым себя подставлял.

— Совершенно верно. Ты так же умна, как хороша собой. У девочки с таким горячим умом, как у тебя, насколько же горячее должно быть у неё между ног, там, где это действительно важно? Хочешь — поезжай завтра в Кеттлтон и поболтай с шерифом. Меня это ничуть не обеспокоит, дорогуша.

Она ждёт.

Ему доставляет удовольствие заставлять её ждать. Он вращает вино в бокале и смакует букет. Перекатывает его сквозь зубы, словно это ополаскиватель для рта, глотает и вздыхает.

— Когда я пришёл сюда позавчера, было кое-что, о чём я забыл тебе сказать. То был мой последний день помощником шерифа. Шериф Монтроуз ушёл в отставку из-за больного сердца. Городской совет назначил меня временным шерифом до выборов в следующем году. А потом я выиграю ещё четыре года, потому что те, у кого власть, позаботятся, чтобы я шёл без соперников. Понимаешь, что это значит?

Её ум мгновенно просчитывает последствия того, что он только что открыл.

— Ты можешь устроить так, что кто-нибудь найдёт могилу Белдена Бида на моей земле. Кеттлтон уже не совсем Кеттлтон. Это маленькая версия Готэм-сити, только без Бэтмена, который мог бы всё очистить. Ничего из того, что ты мне рассказал, доказать нельзя, и никто не поверит, что ты обнажил передо мной душу. Ты как-нибудь захватишь мою землю. У меня не будет денег на хорошего адвоката. Государственный защитник, которого мне назначат, изо всех сил постарается, чтобы меня осудили, — если только я прежде не покончу с собой в тюрьме.

Его простое лицо обретает мощь, которой прежде в нём не было; черты преображаются от жестокого восторга. Хоть он и не красив, внезапно в нём появляется страшная харизма.

— Чёрт подери, девочка, тебе не место в низшей лиге, куда тебя выдрессировал твой дядя. Ты достаточно шустра, чтобы играть с нами, победителями, в высшей. Видишь теперь, какой может стать твоя жизнь?

Её рука снова сомкнулась вокруг бокала, но она не поднимает его со стола.

— Не хочу такой жизни.

Он говорит:

— Ты сегодня ночью всё обдумаешь. А утром признаешь, что напортачила — как обошлась со мной нынче вечером. Завтра я вернусь, мы устроим хороший ужин-свидание и посмотрим, как подходим друг другу. Тебе понравится, как мы подходим. То, что я могу заставить тебя почувствовать, — это нечто такое, чего ты никогда раньше не чувствовала и даже представить не могла. Когда мы станем командой, у нас будет всё, чего ни пожелаем, при тех деньгах, что текут в этот округ. Дорогуша, как бы странно это ни звучало, в подчинении ты найдёшь свободу. Выйдешь за меня — и вместе с тобой ко мне перейдёт святое сияние Хосе Ночелобо, а уж я-то знаю, как им распорядиться. И у тебя будет настоящая жизнь, не книжная. Все правила, которыми тебя опутал дядя, иссохнут, как паутина. Ты станешь могущественнее, чем когда-либо могла вообразить, и все будут рады тебе угодить. Ты увидишь новые сны — и заставишь их сбыться. Нет ничего, чего бы ты не смогла получить.