— Женщина, которая живёт здесь одна, пропала.

— Речь о пропавшем человеке? Это дело для шерифа.

— Только не в этот раз.

— Почему?

— Лучше тебе не знать.

Закончив третье из трёх креплений, Сэм выпрямляется во весь рост.

— Лучше для кого?

— Для тебя.

— Что-то я так не думаю.

— Я плачу тебе не за то, чтобы ты думал.

Хотя солнце ещё не показалось, прилив утреннего света уже переливается через восточные горы, превращая редкие облака из белых в кораллово-розовые.

Сэм смотрит на каждого из четырёх мужчин: в их тёмные лица входит цвет, а в глаза — заёмный свет. Он не из их клуба. Для них он инструмент, и не более того. Он всегда это знал. Раньше он считал, что он слишком ценный инструмент — он и его собаки, — чтобы возникла хоть какая-то опасность, что от него по той или иной причине избавятся.

У каждого через плечо перекинут AR-15, но это не новость. Всякий раз, когда они отправляются искать слухи о мет-лаборатории или плантации травки, хотя намерены всего лишь обнаружить её для шерифа, всегда есть шанс, что конкуренты, которых они собираются выселить, их заметят и ответят. А чем глубже они уходят в эти горы, тем больше вероятность наткнуться на пум, не говоря уже о медведях такой величины и свирепости, что баллончик с отпугивающим спреем, внушающий чувство безопасности в общественном кемпинге, там, в глуши, кажется до смешного недостаточным.

Фрэнк Тротт берёт на себя труд объяснить, в чём ставки.

— Кто эта сука и чего она там натворила, тебя не касается. Но она, может, знает кое-что такое, что очень даже касается мистера Терренса Бошварка. Даже такой чёртов отшельник, как ты, обязан знать это имя.

Собаки тихонько поскуливают, не в силах дождаться начала.

— Она, может, что-то знает. А если и знает — что тогда? — спрашивает Сэм.

— Нет такого человека, которого нельзя было бы купить, — говорит Тротт. — Какой бы праведной Вида себя ни считала, у неё есть цена, за которую она согласится, особенно если цена за то, чтобы не согласиться, до усрачки её напугает.

— А если эта Вида скажет, что ничего не знает? Вы ей поверите? Как вы сможете понять, что она говорит правду?

Сняв солнцезащитные очки и открыв глаза цвета бренди, Гален Вектор говорит:

— Сэм, мне нравится думать о тебе как о друге семьи. В трудные времена друг семьи хочет помочь чем может. Он не хочет устраивать чёртовы дебаты. Эти собаки понимают, как тут всё устроено. Эти прекрасные собаки готовы бежать. Ты должен быть готов не меньше, чем они. Иначе быть не может. Война, которая тебя пережевала и выплюнула, и война здесь и сейчас — это одна и та же война, просто эта ведётся не с таким шумом. Мы найдём её — и тебе сверху к почасовой оплате будет жирная премия. Скажем, пятьдесят тысяч.

Сэму уже дали понять: если его нельзя купить, значит, им можно пожертвовать. Поскольку ему ещё не надоела жизнь и у него есть долг перед собаками, он уступает.

— Ну вот, это уже совсем другое дело.

Хотя выбора у него нет, он чувствует, будто внутри него погас ещё один маленький огонёк. Не первый, который в нём потух, но, может быть, оставшихся там огоньков уже не так много.

Тротт достаёт женские трусики.

— Нашёл эту прелесть в её корзине для белья. Думаю, твои шавки по этому возьмут след. Чёрт возьми, я уже много лет ничего приятнее не нюхал.

Монгер и Рэкман издают булькающий смешок, словно услышали этот звук в зоопарке и теперь подражают ему, как будто так и должен смеяться человек.

Собак ничуть не оскорбляет то, что им предлагают понюхать женские трусики вместо блузки или шарфа, а вот Сэм оскорблён за них — но вслух своего раздражения не высказывает. В этих четырёх мужчинах достоинства меньше, чем в его собаках. Сэм знает, что это так, хотя Вектор и его спутники этого не понимают, и одного этого знания ему хватает, чтобы молча принять оскорбление. Собаки тоже это знают.

Навострив уши и напрягшись всем телом, Шерлок, Уимзи и Марпл выжидающе смотрят на Сэма. Они уловили запах. Они понимают задачу. Когда они сорвутся с места, одна из них иногда может отвлечься на длину своего поводка на ложный или более интересный запах — но никогда не все три сразу; две другие вернут сбившуюся собаку на верный след, а их лихорадочный азарт будет подстёгивать друг друга к поистине героическому поиску.

Порой во время охоты Сэму приходится изо всех сил поспевать за собаками и сдерживать их, к великому их неудовольствию. Он не может тащить на себе рюкзак и при этом сохранять достаточный контроль над овчарками. Люди Вектора несут воду для собак, их хозяина, самих себя и для Вектора. При Сэме же только пакеты Ziploc с кусками вяленого мяса, распиханные по многочисленным карманам, — чтобы поощрять собак и вознаграждать их.

Когда солнечный диск приподнимается над восточными гребнями, по небу начинает растекаться цвет. Тьма отступает с луга обратно в лес.

С петлёй поводка на запястье и дважды намотав основной поводок на ладонь, Сэм дарит собакам слово, которого они ждали:

— Искать.

И они срываются с места. Запах этой женщины повсюду, и поначалу овчарки согласованно мечутся туда-сюда по двору, забегая даже в более высокую траву луга. Их обоняние в тысячи раз тоньше, чем у Сэма, и его оттенки человеческому пониманию недоступны. Из всех следов запаха, оставшихся после последнего дождя, они вскоре искусно вычленяют самый свежий — и Сэм уже бежит вместе с ними к деревьям за домом, к предгорьям и к горам за ними.

Собаки не лают и не воют, чтобы не предупредить добычу о том, что за ней идёт настойчивая погоня. С самообладанием, дающимся столь живым и выразительным созданиям нелегко, они ограничиваются тихим поскуливанием и возбуждёнными всхлипами, тяжёлым дыханием и фырканьем, ведя Сэма и остальных к просвету в лесном подлеске и выводя на извилистую тропу, которую, возможно, ещё столетия назад протоптали олени и с тех пор не давали ей зарасти.

В прохладном, чистом воздухе просыпаются и щебечут певчие птицы. Среди деревьев разворачиваются ленты низкого тумана, осыпая папоротники бусинами влаги и серебря мох, а подлесок шуршит незримой жизнью. Повсюду стоят толстые столбы тьмы, кажущиеся почти вещественными, хотя по мере того как солнце поднимается всё выше, большинство теней исчезнет.

Сэму всегда было хорошо в безлюдном лесу, где никто не видит его впервые, не таращится на его изуродованное лицо и не лезет с дурацкими вопросами. Но сейчас лес кажется роковым, словно одна из теней вот-вот примет форму закутанной призрачной фигуры, выступит вперёд и взыщет долг, который намеревалась получить с него ещё в Афганистане.

Когда Вида просыпается, волков рядом нет. Возможно, их и не было вовсе — не лежали они на мягкой зелёной подстилке, которую приготовила природа, хотя ей и показалось, будто, когда она ненадолго вынырнула из глубин сна в его прибрежные отмели, она ощутила их вокруг себя.

От широкого уступа, где она провела ночь, травянистый склон тянется вверх ярдов на сто, прерываясь низкими каменными выходами, похожими на поваленные памятники, и упирается в новую полосу леса. Эта широкая открытая полоса — превосходное охотничье угодье для хищных птиц, и даже теперь, когда солнце уже поднимается во всю силу, вдали появляется, возможно, краснохвостый канюк, а выше, описывая всё шире круги, парит более крупный королевский канюк.

После утреннего омовения, после разминки, чтобы тело стало гибким и готовым к тому, чего потребует день, Вида садится так, чтобы видеть лес внизу под уступом, где спала. На завтрак у неё два батончика PowerBar и бутылка воды.

А что, если ей действительно суждено стать защитницей природного мира, как по-своему был им Хосе Ночелобо? Что, если, как намекала гадалка, жизнь Виды каким-то образом отражает мифическую жизнь римской богини Дианы, богини луны и всех существ, которые охотятся или на которых охотятся? Что это значит? Что за этим стоит? Хотя бы то, что на неё будут охотиться те, кто считает природный мир существующим лишь затем, чтобы набивать их кошельки или служить их идеологии, либо давать им предлог властвовать над другими во имя экологической добродетели, — и что у неё будет право охотиться на них, как они охотятся на неё. Впереди день насилия — хочет она того или нет, а она этого не хочет.