— Я буду бороться за свою землю.

— Если тебе вообще удастся найти адвоката, в конце ты обнаружишь, что Бошварк ему заплатил, чтобы он тебя предал, вот только доказать это не сумеешь. И забудь про отравленную почву и всё прочее. Удар по тебе будет куда глубже. Тебя выселят в течение тридцати дней, без всякой компенсации. И куда ты тогда пойдёшь? Твоё сердце здесь.

— Выселят? Здесь нет ипотеки. Налоги не просрочены.

— Здесь, у меня, твоя судьба.

Бид похлопывает по конверту, и в этом жесте сквозит то же тщеславие, с каким он приглаживал волосы ранее. Он получает эротическое удовольствие от того, что находится в союзе с теми, кто может сокрушить любого, кого пожелает. Он возбуждается, и его желание удовлетворяется насилием, независимо от того, оставляет ли оно его жертву физически сломленной и окровавленной или со смертельно раненным духом.

— Бошварк даже не подозревает об этом. Я кое-чему научился у него, и я сам собрал всё воедино. Он не знает, что ты проводила своё маленькое расследование. Я не хочу, чтобы он знал, потому что то, что ты узнала от Моргана Слайка, одного из моих парней, плохо отразится на мне. Я не хочу, чтобы Босхварк не доверял мне. В этом конверте находятся копии документов, которые были недавно напечатаны на бумаге, отчеканенной семь десятилетий назад, с правильными подписями и печатями того времени. Оригиналы, превосходные подделки, доказывают, что твой дядя никогда не покупал эту собственность у предыдущего владельца, что земля принадлежала графству, когда он переехал на неё, что он незаконно заселил эти восемьдесят акров, заплатив взятку оценщику округа Кеттлтон, который тогда был еще и сборщиком налогов, человеку по имени Грегори Гэттиган.

Вида скрывает свой гнев. Она чувствует, что теперь всё зависит от того, поверит ли Бид, будто она начинает понимать: он и Бошварк — сила неумолимая, как лавина.

Голосом, из которого как будто вытекла вся убеждённость, она говорит:

— Никто не купится на то, что ты продаёшь.

— А ещё здесь у меня копия нотариально заверенного заявления Бетани Гэттиган Диркс, дочери Грегори Гэттигана. Бетани под страхом наказания за лжесвидетельство клянётся, что её отец, которому оставался всего месяц жизни, признался ей, что он подправил старые земельные карты округа, убрав восемьдесят акров из общественного фонда и внеся их в налоговые реестры как собственность твоего дяди Огдена.

Бид получает такое садистское наслаждение от мучений Виды, что декадентство, которое раньше проявлялось только в мягкости его губ, становится очевидным в его пронзительном взгляде, в его жестокой улыбке. Кончик его языка облизывает изгиб рта, демонстрируя сатироманию, которая предупреждает ее об опасности большей, чем поддельные документы.

— И вот ещё что, — продолжает он. — Не думай плохо о миссис Диркс. Ей семьдесят шесть, жалкая вдова. Слишком долго она жила на крошечное пособие по соцстрахованию и на те гроши, что зарабатывала шитьём. Ей стыдно, что продать она смогла только свою честность, но мне это влетело в кругленькую сумму.

Вида молчит. Ей нужно, чтобы он счёл это молчание молчанием человека, который понимает, что побеждён, но не может вынести этого признания. Он не должен подумать, что она способна ударить по нему в ответ.

— Все документы, плюс письмо с требованием явиться на беседу, лежат в этом конверте от нынешнего окружного оценщика.

Она видит, что на конверте указан её адрес и стоит лента франкировальной машины с датой трёхдневной давности.

Он протягивает конверт ей, но она его не берёт, и тогда он кладёт его на маленький столик между креслами-качалками.

— Если ты пообещаешь мне, что прекратишь играть в Нэнси Дрю, — продолжает Бид, — и если по моему указанию напишешь короткое письмо от руки и подпишешь его, никто тебя не выселит.

— Какое письмо?

— Оно будет датировано днем накануне трагедии. Адресовано Хосе Ночелобо. Очень сердитое письмо. Пока он был на работе, ты вошла к нему домой со своим ключом. Вы испекли его любимый торт, чтобы оставить его в качестве сюрприза. Ты увидела несколько вещей, которые нужно было прибрать, и пока ты занималась этим, наткнулась на его коллекцию детской порнографии.

— Ты сукин сын.

— Ты знаешь мою мать. Итак, в письме ты порываешь с ним. Ты не можешь мириться с таким извращением. Ты настаиваешь, чтобы он обратился к психологу.

— У него не было детской порнографии.

— Шериф запер коллекцию под замок.

— Тогда либо вы, либо люди Бошварка, кто-то из New World Technology, подложили её в день убийства Хосе.

— Твоё письмо с твоими отпечатками пальцев и ДНК, добавленное к этой коробке с грязью, придаст убедительности доказательствам его больного рассудка.

— Нет.

— Это не вариант.

— Это мой единственный вариант. Нет.

— Вот о чём тебе стоит подумать, прежде чем решать окончательно.

— Мне нечего обдумывать. Я этого не сделаю.

— Прежде чем вы сообщите мне о своём окончательном решении, имейте в виду, что шериф никому не рассказывал об этой коллекции. Никто из нас не хочет портить репутацию мистера Ночелобо без крайней необходимости. К сожалению, он был настолько убедителен, что даже сейчас, после его смерти, люди собираются вокруг его крестового похода в память о нём. Мы надеемся, что их страсть угаснет. Если это произойдет, не будет необходимости рассказывать детям о его сексуальном влечении. Со временем, по мере развития проекта New World Technology, его мерзкая коллекция и ваше письмо будут уничтожены. Мы не будем предавать это огласке только из-за подлости. Это всего лишь страховка.

— Вы все омерзительны.

Бид смотрит на свой Rolex.

— Мне пора на тот ужин.

— Так ступай и чем-нибудь подавись.

— Если ты не напишешь это письмо, Вида, тебя выселят. Куда ты пойдёшь? Где возьмёшь деньги на бесконечные тяжбы?

Она молчит.

— Если ты не напишешь письмо, шериф Монтроуз сочтет своим моральным долгом раскрыть коллекцию детского порно и начать расследование, чтобы выяснить, мог ли Хосе, будучи учителем, насиловать несовершеннолетних. Я гарантирую, что некоторые из них заявят о себе.

Он мог бы представить копии поддельных документов о собственности в папке. Нет причин отправлять их в конверте от оценщика с датированной почтовой лентой, как если бы она получила их по почте. Если не… Если только после того, как она напишет письмо, он не усыпит её — возможно, с помощью хлороформа, подсказывает внутренний голос, — не изнасилует, пока она будет без сознания, и не инсценирует её самоубийство, он может затем разбросать конверт и его содержимое рядом с её трупом, чтобы установить, почему она покончила с собой. В новом Кеттлтоне не будет ни расследования, ни вскрытия.

С ноткой отчаяния, призванной убедить его, что вся борьба из неё вышла, она говорит:

— Я хочу остаться здесь. Должна остаться.

— Тогда отступись.

— И если я отступлюсь, мне правда позволят здесь жить?

— Мне эта дыра даром не нужна. Никому не нужна. Просто занимайся собой и не суйся под денежный поезд.

— Но ты обещаешь? Клянёшься?

— Обещаю. Клянусь, — лжёт он.

Она помнит похотливые намерения, которые он проявил, облизнув губы. Она видит нездоровое желание в его взгляде, в этих глазах, холодных, бледно-голубых, как намибийский смитсонит. Его душа твёрже любого драгоценного камня.

Ей следовало бы вооружиться дядюшкиным пистолетом. Она не думала, что Бид окажется настолько безрассуден и сразу перейдёт к насилию. Ей казалось, он явится, чтобы предупредить её и дать несколько дней на покорность. Если именно это он и собирался сделать, когда приехал, то с тех пор уже решил иначе — и выбрал более жестокое решение той проблемы, которую для него представляет она.

— Ну же, Вида. Отказом ты ничего не выиграешь и всё потеряешь. Давай напишем это письмо и двинемся дальше. Я не хочу заставлять ждать своих спутников по ужину.

Никаких спутников по ужину нет. Его ложь почти осязаема.