По указанию Дикона Вида надела белое платье, хотя вместо туфель на каблуках, которые он велел надеть, обулась в кеды. Полное повиновение во всех мелочах заставило бы его заподозрить, что её покорность слишком внезапна, слишком полна — а значит, неискренна. Тугая посадка чокера из серебряной сетки постоянно напоминает ей о том психологическом поводке, который он намерен к ней пристегнуть, и это напоминание подталкивает её сделать то, что должно быть сделано, как только обстоятельства позволят, — без единой ошибки и без всяких колебаний.

Помни, кто он такой. Он заплатил наркоману, чтобы тот изнасиловал его жену и забил её насмерть молотком. Потом устроил смерть убийцы с помощью поддельной передозировки. Убийство жены есть в официальных записях, но правда о нём — нет.

Когда она слышит, как через восточный лес приближается Trans Am, рыча, как чудовище из какой-нибудь скандинавской легенды, Вида кладёт буханку домашнего хлеба на закваске на разделочную доску и ставит её на стол. Разливает каберне — себе наливает на дюйм больше, чем ему. Бокалы она ставит так, как они с Диконом сидели накануне вечером.

Как и прежде, входную дверь она оставила открытой.

Как и прежде, войдя, он закрывает её за собой.

Переступив порог кухни, шериф оглядывает стол. Улыбка у него такая, какая бывает у человека, который вчера отхлестал собаку и теперь доволен, видя, как она съёживается при его появлении.

Вида в ответ не улыбается, не старается принять привлекательную позу, а смотрит на него с угрюмым выражением той, кому противно выставлять себя напоказ.

Сняв шляпу, он обмахивается ею.

— Девочка, ей-богу, будь сейчас хоть середина зимы, тебе бы ни печка, ни камин не понадобились — столько жара ты сама от себя даёшь. Это платье тебе идёт, как я и знал.

Она скрещивает руки на груди.

— Мне не обязательно быть любезной. И мне не обязательно должно это нравиться.

— Понимаю, как всё это у тебя поперёк горла стоит. Конечно, дорогуша, не обязано тебе нравиться. Но потом, когда этого платья между нами уже не будет, тебе очень даже понравится.

Он кладёт шляпу на стул справа от того, на котором сам собирается сесть. Одет он почти так же, как накануне вечером, только добавил лёгкий спортивный пиджак.

— Ты хотел узнать про Белдена Бида, — говорит она. — Садись, бери вино, и я расскажу тебе, что случилось с этим ублюдком.

— То есть на светскую болтовню у тебя времени нет? Как прошёл мой день, как твой, не видели ли мы в последнее время хорошего кино?

— Что бы ты от меня ни получил, светской болтовни ты не получишь. И не заставишь меня унижаться, изображая твою подружку.

Он мягко смеётся — понимающе и самодовольно.

— Милая, захоти я тебя унизить, у меня нашлись бы способы поинтереснее. Ты, к сожалению, всё ещё недооцениваешь меня, раз думаешь, будто тебе никогда не понравятся эти отношения и всё это не начнёт доставлять тебе удовольствие. Тебе просто надо пережить то, что ты входишь в это не по своей воле, — и ты переживёшь.

— И кем это меня делает?

— Кем и что?

— То, что я делаю это не по своей воле, но всё равно делаю.

— Практичной, — говорит он. — Это делает тебя практичной.

— Это делает меня той, кем я никогда не смогла бы быть.

— Ты удивишься, на что способна.

— Но не такой низкой, как ты.

— Ещё ниже окажешься, дорогуша. И тебе это понравится. Ну так расскажи мне про Белдена Бида. Что стряслось с беднягой?

— Сначала мне надо поставить суп на медленный огонь.

Она поворачивается к кастрюле на плите, берёт половник и мешает достаточно долго, чтобы Дикон успел сделать то, что, как она полагает и надеется, он сделает.

Она откладывает половник, накрывает кастрюлю крышкой, оставив щель для выхода пара, снова поворачивается к нему — и видит, что он сделал именно это. Он сидит там, где она хотела, но его бокал — тот, что она предназначала себе, более полный из двух. Дикон достаточно ей не доверяет, чтобы поменять бокалы местами и посмотреть, что будет.

Она садится на свой стул, берёт бокал, предназначенный ему, и без колебаний пьёт из него. Не просто пригубливает, а делает щедрый глоток.

Часть её замысла в том, чтобы он решил: она нарочно напивается, чтобы притупить в себе ужас перед тем, что ей придётся лечь с ним в постель. Он подумает, что она пьёт на пустой желудок; однако меньше чем за час до его приезда она плотно поела — стейк с яйцами, белковую пищу, которая переваривается медленно и несколько отсрочит действие вина. Пока она будет рассказывать ему о Биде и терпеть его вопросы, она должна успеть выпить две щедрые порции каберне быстрее, чем разумно, не теряя остроты восприятия, — а если сработает ещё одна уловка, которую она подготовила, то, может быть, и три-четыре бокала.

Она просит его отрезать горбушку от неразрезанной буханки хлеба на закваске и передать ей. Он смотрит, как она намазывает хлеб маслом, откусывает, проглатывает и снова пьёт вино. Потом намазывает ломоть себе. Пьёт он куда осмотрительнее, чем она, пока она пересказывает угрозу Бида выгнать её с земли, объясняет, почему начала подозревать, что он намерен её убить, и наконец доходит до медвежьего спрея, выстрелов и экскаватора-погрузчика.

За всё это время она налила себе второй бокал из бутылки на столе и почти его допила, тогда как он осилил лишь чуть больше половины первого.

Его глаза, прежде просто мутно-карие, теперь кажутся почти чёрными и глубокими, как колодцы.

— То есть ты хочешь сказать, что это была случайная смерть?

Вида качает головой.

— Он выстрелил в себя, когда собирался выстрелить в меня. Это не случайность. Это тупость.

— У тебя ещё есть тот медвежий спрей?

— Должен быть. Здесь медведи всегда есть.

— Просто чтоб ты знала: я быстрее и умнее Белдена.

Она смотрит, как он кружит вино в бокале.

— Ты вырыла для этого человека уж больно большую яму, — говорит он.

— Яма была не для человека. Она была для машины. Для такого мелкого человечка, как он, яма почти и не нужна была.

— Могла бы не копать никакой ямы, а вызвать шерифа.

— Шериф Монтроуз продался Бошварку ещё до того, как ты занял верхнюю должность и присосался к соску New World Technology.

Дикон то ли искренне забавляется, то ли притворяется.

— Это не сработает.

— Что именно?

— Пытаться меня оскорбить, чтобы я к тебе остыл. Ты меня этим только ещё сильнее заводишь. Я не обижаюсь.

— Потому что у тебя нет ни стыда, ни совести.

— Вот именно. А ещё я верю в воздаяние. Подденешь меня — потом я с удовольствием отплачу.

Она снова прибегает к вину, а потом говорит:

— Если бы я вызвала шерифа Монтроуза, я бы сейчас гнила вместе с Бидом в его машине под лугом. Он бы меня тоже закопал.

— Скорее всего, так и было бы. Но то, что ты сделала, привело тебя ко мне. Прямо как предназначение.

— Предназначение — вещь чистая. А это куда грязнее. Если уж это что-то и есть, то скорее рок. Много труда потребовалось, чтобы выдавить всех честных полицейских из департамента?

— Потребовались целеустремлённые усилия.

Наконец он снова отпивает вина.

— Какой человек живёт без стыда? — спрашивает она.

— Такой, который знает, чего хочет, и всегда это получает. Ты ещё научишься это ценить, дорогуша. Когда признаешь, что принадлежишь мне, почувствуешь себя в безопасности, потому что никто не смеет портить то, что моё.

— Человеком владеть нельзя.

— Ну уж нет, девочка, я тобой уже владею. Просто ты пока не хочешь этого знать.

Словно смущённая силой его взгляда, она отводит глаза, потом быстро снова встречается с ним взглядом, словно желая показать, что не боится, но тут же отворачивается опять.

— Надо закончить с супом.

Поднимаясь из-за стула, она задевает стол. Почти пустой бокал с вином она уносит к плите и ставит на столешницу так, что стекло звякает.

— Хлеб хороший, — говорит Дикон. — Сама пекла?

У плиты, снимая крышку с кастрюли, она отвечает: