Он жалеет, что Ночелобо мёртв, но лишь потому, что хотел бы убить сукина сына ещё раз — на этот раз не нервным токсином, выпущенным из пневматической винтовки, а собственными руками.

Он не может изгнать голос Ночелобо из головы. Чтобы обеспечить энергией одну только эту страну в эпоху всеобщей электрификации и сделать это с помощью столь примитивной технологии, нам придётся покрыть ветряными электростанциями по меньшей мере триста двадцать тысяч квадратных миль — это в четыре раза больше Южной Дакоты или почти равно совокупной площади всех штатов вдоль Атлантического побережья. Повсюду, от берега до берега, всё будет изуродовано.

Бошварк ответил бы так: нет, нет, нет. Не везде. Может, в половине страны, но не везде. Кроме того, красота в глазах смотрящего. Ну и что ты на это скажешь, а? Что насчёт всех нас, тех, кто считает прекрасными ветротурбины высотой в тысячу футов?

Клокоча в памяти Бошварка, голос Хосе Ночелобо объявляет: Низкая пульсация массивных лопастей длиной в сто сорок футов будет тревожить каждое живое существо в природе, и последствия этого нам неведомы. Уже сейчас люди, живущие в нескольких милях от ветряных электростанций, страдают от мигреней, бессонницы, более высокого давления и других проблем со здоровьем.

Слабаки! Люди жаловались и на шум первых поездов, и первых самолётов, и рок-н-ролла. Привыкнут. Или переедут. Или мы поселим их туда, где шум не будет им мешать.

Мёртвый для мира, но живой в мозгу Бошварка, Ночелобо говорит: Поскольку смоляные лопасти регулярно выходят из строя, а они настолько твёрдые, что их нельзя перемолоть и переработать, нам понадобятся тысячи новых свалок, чтобы закапывать их вместе с миллионами литиевых и натрий-ионных батарей, которые тоже не подлежат переработке.

Пропагандист! Это возражение обманчиво игнорирует тот факт, что строительство и эксплуатация огромных новых свалок, производство бесконечного числа батарей и варварская добыча редкоземельных минералов в странах третьего мира для всех этих батарей создадут великое множество рабочих мест. Очень, очень, очень много рабочих мест. И прибылей. Среди вложений Бошварка есть свалки, производители батарей и горнодобывающие компании. Он прекрасно знает, сколько рабочих мест будет создано. У него есть прогнозы, показывающие колоссальную прибыль. А все эти новые работники — это новые налоги, а значит, и новые субсидии для свалок, батарей и карьеров. Это же почти круговорот жизни. Красота, да и только. Если бы Ночелобо был жив, если бы снова орал что-то со сцены, Бошварк, пожалуй, сам поднялся бы к нему и как следует поставил на место.

— До плато меньше пяти минут, — объявляет Ятаган.

* * *

После коротких и неглубоких раскопок Две Луны и Сэм отходят ярдов на сто к югу от первого места и снова принимаются за работу.

Женщины следуют за ними, но уже не держась за руки. Вида подняла с земли арбалет. Лупо и его стая подбираются ближе, но по-прежнему насторожены: они нюхают воздух и оглядывают плато с тем, что очень похоже на подозрение.

И снова Дух Солнца останавливается поодаль от мужчин, и Вида берёт с неё пример. Здесь следует чтить традицию — старые обычаи, имевшие смысл для тех, кто ими жил, священные обряды. Нам, идущим вслед за предками, важно воздавать им должное, потому что и наши жизни проходят, как тени; ещё немного — и всё свершится, быть может раньше, чем мы думаем.

— Задолго до Колумба, — говорит Дух Солнца, — и ещё века после его появления на этих берегах многие коренные племена — теперь вы зовёте их «народами» — жили на этой земле, приходили, уходили, возвращались; сперва властвовал один народ, потом другой, потом третий. Они не были ни благороднее, ни миролюбивее тех, кто пришёл позже, в иные века и с иных континентов; а если они и были куда ближе к природе, чем мы, то лишь потому, что у них не было выбора — у них не было удобств современной жизни.

Вида вспоминает народы, о которых говорил дядя.

— Шейенны, юты, арапахо, апачи, шошоны.

— Они и многие другие, — отвечает Дух Солнца. — Их слишком романтизировали. Да, временами они жили в терпимости друг к другу, но куда чаще угнетали друг друга, воевали друг с другом, порабощали и убивали друг друга — ибо они были людьми. Когда мы отрицаем их природу, мы тем самым отрицаем и их человечность, уменьшаем сложность их жизни. Как и люди во все времена, они не могли избавиться от чувства жуткого, от ощущения, что у жизни есть невидимое измерение и что за ней что-то следует. Все они считали это место священным, и это был единственный клочок земли, из-за которого они никогда не воевали, потому что у каждого народа на этом плато был свой участок, служивший местом погребения. Многие давно об этом забыли — а теперь, судя по тому, что ты нам рассказала, истину ещё и скрывают те, кто возжелал это место. В те давние времена его не называли Гранд-Плато. Это была Земля Ожидающих Духов. Духов, ждущих, когда их призовут из этого мира в другой.

Трава дрожит, словно предчувствуя ветер, который ещё не пришёл, чтобы смести этот день.

— А ваш муж… он ищет доказательства захоронений, которые остановят проект Бошварка?

— Не кости, если ты об этом думаешь. Незачем копать так глубоко, чтобы тревожить мёртвых. Захоронение будет устроено слоями: внизу — кости. Над ними — определённые предметы, в зависимости от того, к какому народу принадлежал умерший. Во многих случаях там будут вещи, которые положили на сырую землю свежей могилы, — резные каменные предметы или изделия из обожжённой глины, со временем вросшие в почву и потому легко обнаружимые. Этого будет вполне достаточно, чтобы привлечь внимание суда.

Если вспомнить, каким мучительным путём Вида прошла от горя и отчаяния к этому торжеству, от смерти Хосе — к почти уже неизбежному исполнению того дела, которому он себя посвятил, ей странно осознавать, что она и вправду здесь. Хотя волки по-прежнему настороже, собаки всё ещё резвятся, и сейчас ей хочется брать пример с собак. Сердце её готово — на этот раз к исцелению и к счастью.

* * *

А ещё лучше было бы, если бы Бошварк мог вернуться в прошлое, задушить младенца Ночелобо прямо в колыбели и получить от этого огромное удовольствие.

Даже мёртвый, его заклятый враг не оставляет его в покое. Это похоже на наваждение: череп Бошварка — дом, а Хосе Ночелобо — неотвязный дух. Бесконечная добыча, бессмысленное разрушение огромных экосистем на суше и на море, чудовищные объёмы отходов — это, безусловно, самая грязная технология из всех, какие мы могли бы выбрать. Ядерное деление, синтез, гидроэнергетика — всё это чистые решения. Даже природный газ чище и наносит куда меньше вреда, чем то, что потребуется для укрощения ветра в достаточном объёме.

— Пока что деньги — в ветре, — рычит Бошварк.

Озадаченный, Ятаган говорит:

— Простите?

— Когда ветер перестанет работать, мы уже окажемся там, куда перетекут деньги дальше.

— Как скажете.

Вот и снова Ночелобо — крадётся призраком по коридорам сознания Бошварка. Энергетическую инфраструктуру, на создание которой ушло сто пятьдесят лет, нельзя заменить чем-то другим всего за десять. На это уйдёт пятьдесят лет, а то и больше. Если потратить триллионы на никчёмную скороспелую заплатку, экономика рухнет.

— Зато, — говорит Бошварк, — очень многие люди со связями сказочно разбогатеют. Нет ничего дурного в том, чтобы быть богатым.

— Ничего ровным счётом, — соглашается Ятаган, не отрывая взгляда от траектории полёта.

— А если ты умён, то и на финансовом крахе можно сколотить состояние.

— Не думаю, что я настолько умён, — говорит Ятаган.

Бошварку кажется, будто в воздух вертолёта проникает холод, пока призрачный Ночелобо продолжает свою тираду. Когда мы напечатаем триллионы новых денег ради укрощения ветра, а вслед за этим рухнет доллар, миллионы людей обнищают.

— Только не в том случае, если я сделаю с каждым миллиардом, который получу на ветре, то, что намерен сделать, — говорит Бошварк.