О женщине, которую собирались убить, он знает мало — лишь то, что семья Бидов и Терренс Бошварк хотят её смерти; что кем бы она ни была, она не из их числа; и что, кто бы она ни была, женщина эта необыкновенная. Если она настолько хорошо знает своих врагов, что всегда готова расправиться с ними столь решительно, даже когда они так же безнравственны и жестоки, как компания, сейчас разбросанная по этой поляне смерти, — значит, она должна знать или хотя бы уметь допустить, что Сэм не представляет для неё угрозы.

Он решается подняться из папоротника, и по его команде собаки тоже встают. Шерлок, Уимзи и Марпл больше не виляют хвостами. Их возбуждение сменилось напряжённой настороженностью и острым интересом. Они задирают головы, раздувая ноздри и втягивая из воздуха запах, слишком тонкий для Сэма: густую зрелость тёплой крови, зловещую нить, вплетённую в запах лесного опада и смолистый аромат хвои. Этот запах их не возбуждает; каждая собака по очереди встречается глазами с хозяином, и каждый взгляд серьёзен, как и подобает даже при смерти таких людей.

Примерно через минуту его внимание привлекает движение к западу. Женщина идёт к нему, не держа арбалет наготове, и проходит сквозь такое чередование света и тени, чарующее и загадочное, как рембрандтовская светотень. Даже в походной одежде и на этой изломанной земле она движется с безупречной грацией, словно сама местность по воле какой-то высшей силы меняется так, чтобы облегчить ей путь.

В детстве у Сэма было множество увлечений. Поезда — их устройство и история. НЛО. Морская пехота США, её триумфы и жертвы. Кто и как построил пирамиды. Мифы древних греков и римлян. Глядя, как Вида идёт к нему, он вспоминает картинку из книги, которая завораживала его в двенадцать лет: изображённую в стиле ар-деко богиню Диану на охоте с луком и стрелами; и думает, что эта сцена перед ним должна была бы разворачиваться в призрачном свете полной луны, с сопровождающими её волками, как на той картине.

Когда она подходит, собаки радостно поскуливают и виляют хвостами. Им хочется к ней, и Сэм отпускает поводки настолько, чтобы они могли сделать, что хотят.

Женщина опускает арбалет на землю и становится на одно колено. Собаки тычутся мордами ей в руки, а она гладит их по лицам.

Когда Вида встаёт, Сэм показывает на четырёх мертвецов.

— Я им не друг. Они обманом затащили меня сюда. Я не хочу причинить вам вреда.

— Я знаю, — говорит она. — Я видела вас во сне. Я сидела у себя на крыльце с гадалкой. Луна была в четыре раза больше обычного, огромная. Вы и тот мужчина, за которого я бы вышла замуж, если бы он остался жив, стояли во дворе и смотрели на неё.

Она останавливается на расстоянии вытянутой руки, и он вдруг начинает стесняться своего лица так, как не стеснялся уже очень давно.

— Как вас зовут? — спрашивает она.

— Сэм. Сэм Крокетт.

— А я Вида.

— Кто был тот мужчина, за которого вы бы вышли замуж?

— Хосе Ночелобо. Вы его знали?

— Лично — нет. Он был директором школы. Тренером по футболу.

— И не только этим. Они убили его именно за то, что он был не только этим.

— Говорили, что он погиб, сорвавшись откуда-то.

— Они много чего говорят.

Сэм окидывает взглядом четырёх покойников.

— Значит, это месть.

— Нет. Я этого не искала. Это они. Я хочу справедливости, а не мести.

— Но дело уже сделано.

— И близко нет.

Собаки сидят смирно и неотрывно смотрят на неё.

Между деревьями осела тишина. Ещё минуту назад лес был ему знаком. Теперь он кажется чужим, почти нереальным местом.

— Где это случилось? — спрашивает она.

Ему не нужно уточнять, что она имеет в виду.

— В Афганистане. Зато на Хэллоуин мне не приходится тратиться на костюм.

— Не говорите так. Вы служили своей стране дорогой ценой. Это благородно. И лицо у вас благородное.

Он не отвечает. Люди говорят такое, потому что считают, что так надо.

Словно читая мысли, живущие за его глазами, она говорит:

— Я не говорю пустых слов. Никогда. Когда я смотрю на вас, я вижу доброту.

После неловкой паузы, в которой подходящий ответ никак не находится, он хватается хоть за что-то.

— Странно всё это.

— Что именно?

— Стоять здесь, рядом с четырьмя мертвецами. Нам бы уйти. Куда-нибудь.

— Я не хотела их убивать, но и не жалею, что убила. Мне не тяжело смотреть на них. Они меня больше не побеспокоят.

Тогда он говорит:

— Гадалка? В белом одеянии и жёлтых кроссовках?

— Да.

— Значит, не только во сне.

Она изучает его с мгновение, прежде чем спросить:

— Сколько вам было лет, когда вы к ней пришли?

— Тринадцать. Отец тогда ушёл от нас. Она сказала, что мама сможет пережить предательство и снова стать счастливой.

— А что провидица сказала о вас?

— Что меня ждут большие страдания и горе.

— Афганистан. А ещё?

— Что позже в моей жизни будут собаки и «новые вершины счастья».

— И вы счастливы?

— Не скажу, что это прямо вершины. Но мне хорошо. Я люблю собак. Они нуждаются во мне. Приятно, когда ты нужен. Я благодарен уже за то, что просыпаюсь каждое утро. А что она сказала тебе?

— Что я стану поборницей природного мира.

Он хмурится, хотя она, возможно, и не замечает этого на лице, перекроенном огнём.

— И что это значит?

— Думаю, отчасти — добиться справедливости для Хосе и остановить проект Терренса Бошварка.

Показывая на мёртвых, он спрашивает:

— Разве этого мало для справедливости?

— Мало.

Если бы не их голоса, тишина в лесу словно стала тяжелее — как после глубокого снегопада, когда ветер уже стих и ни птицы, ни звери ещё не решились выйти на холод.

Он говорит:

— А что провидица сказала тебе во сне? Ну, когда вы сидели на крыльце. Луна в четыре раза больше обычного.

— Она сказала мне: «Не будь столь неразумна, чтобы цепляться за то, что было, вместо того чтобы принять то, что может быть».

— Эта дама умела быть загадочной, ничего не скажешь. Есть мысли, что она имела в виду?

Вида смотрит ему прямо в глаза. Кажется, в её взгляде и есть ответ на его вопрос. Но вслух она говорит только:

— Мне нужна помощь, чтобы остановить Бошварка.

Если она и не самая красивая женщина из всех, кого он видел, то он не может вспомнить, кто тогда был красивее. Что бы ему ни чудилось в её глазах, это не может быть правдой. Даже до того, как огонь изуродовал его лицо, он не сумел бы очаровать такую женщину, а уж теперь, когда он стал тем, кем стал, — тем более. Это не Париж, и он не живёт под сводами оперного театра, но никаких иллюзий насчёт своих романтических перспектив он не питает. У него есть всё, что ему нужно. Захотев чего-то, что ему недоступно, не сумев этого добиться, он мог бы поставить под угрозу то счастье, которое у него уже есть.

Он говорит:

— У Бошварка что-то около ста миллиардов. А я зарабатываю на жизнь со сворой поисковых собак.

— Чтобы его остановить, не нужны деньги. Нужны правда. Мужество. Надежда. Вот что имела в виду провидица.

— Ты считаешь, что всё это с ней было... сверхъестественным?

— Ты тоже так считаешь, просто пока не можешь это до конца признать.

— Возможно. Но всё же... Обычно гадалки просто складывают слова так, что им можно приписать какой угодно смысл.

Вида улыбается, качает головой и снова опускается на колени среди собак, которые осыпают её лаской.

— Ты и твоя стая — кого вы ищете?

— Сбежавших заключённых, людей, которые варят мет так глубоко в горах, что думают, будто их никто не отследит, потерявшихся детей, стариков с Альцгеймером, ушедших из дома, — в общем, любого, кого нужно найти.

— Важная работа.

Он пожимает плечами.

— Работают собаки.

— Значит, ты хорошо знаешь округ, эти горы.

— Я нигде больше не свой, только здесь. Люди немного изменились, а горы — никогда.

— Пока нет. — Она поднимает голову от собак. — Ты знаешь, где Дымящаяся река?