Здесь Бароны не живут.

А значит, мы в их склепе.

Посреди комнаты стоит большой круглый стол. Тяжелый старинный предмет мебели, который, вероятно, стоял здесь еще до того, как они превратили эту яму в сегодняшний мавзолей. Люстра освещает в основном центр стола, и вокруг него стоят только два стула.

Один из них занят человеком в маске.

Королем.

Я ожидал маску — толстую бронзовую конструкцию дьявольского лица без рта, передаваемую из поколения в поколение, — но я не ожидал увидеть его за столом, протягивающим руку с приглашающим жестом. Волосы на затылке встают дыбом, потому что Лавиния была права. Это масштабно. Слишком масштабно, я понимаю это сейчас. Это не просто короткий и дружелюбный разговор. Это Король Баронов на своем троне, чья рука в перчатке покоится на черепе рядом с ним так же буднично, как на рычаге переключения передач, пока он приглашает меня заключить сделку.

Проклятье.

Я делаю шаг вперед, но Король цокает языком, указывая пальцем на Лавинию.

— Не оскорбляй меня, мальчик. Я знаю, кто на самом деле хотел этой встречи, — произносит он, его голос звучит старо и низко.

Уилл и Лиам обходят нас, чтобы встать по обе стороны от своего Короля, и я неохотно сдаюсь, следуя за Лавинией к стулу, который, как предполагается, предназначен для нее. Я нависаю позади нее, положив руки на спинку стула, зависая достаточно близко, чтобы оттащить ее назад в случае необходимости.

Заметив ее нервный взгляд на череп, Король говорит:

— Это Роланд. Самый первый Барон. А вы?

Она сглатывает.

— Я Лавиния. Лавиния Лючия.

— И Николас Бруин. Кулак Форсайта. — Король слегка поглаживает череп. — Но ведь это неправда, не так ли? Вы не наш кулак, вы наша пуля. — Его голова слегка наклоняется. — Как поживает торговля оружием на западе?

Невозмутимо, я отвечаю:

— Нормально, — и тянусь через Лавинию, чтобы поставить коробку на стол и толкнуть ее по столешнице.

Король одаривает коробку задумчивым взглядом, прежде чем открыть ее; его длинные, тонкие пальцы в перчатке вздрагивают, прежде чем он тянется внутрь, чтобы извлечь содержимое.

Лавиния отшатывается назад, ударяясь спиной о стул.

— О боже блядь... — Она выворачивается, чтобы посмотреть на меня снизу вверх, шипя: — Я держала это на коленях последний ебаный час?!

Я кладу ладонь ей на макушку, поворачивая обратно.

— Остальную часть найдешь по координатам, которые я дам, когда мы благополучно уйдем отсюда.

Король осматривает отрубленную руку, которую я выбрал из-за маленькой татуировки в виде бриллианта на среднем пальце.

— Как ты его убил? — спрашивает он.

— Он мертв. Какая разница? — Когда Король просто поднимает глаза и ждет, я подавляю вздох. — Пуля. В стиле казни.

Король издает тихое гудение, кладя руку обратно в коробку.

— Что ж, полагаю, это подойдет. — Он манит пальцем Лиама. — Отнеси это Баронессе. Покажи своей зловещей сестре, что случается, когда она позволяет чужим рукам блуждать в ее порочном саду.

Наверное, мне следовало догадаться, что это будет наказанием для Баронессы. Заявление. В этом есть смысл. Тем не менее, я вместе с Лавинией наблюдаю, как Лиам уносит руку, и чувствую, как внутри меня зарождается осознание.

Это не завоюет любовь Баронессы.

Это завоюет только ее страх.

Лавиния поворачивается и смотрит на меня.

— Кто…?

Я пожимаю плечами.

— Я не задаю вопросов.

Король откидывается на спинку стула, наблюдая за нашим обменом взглядами.

— Вот что мне в тебе нравится, Николас. Добро или зло — для тебя любая смерть одинакова. В наши дни такое редко встретишь в убийце.

Я перехожу прямо к делу.

— Я здесь ради информации.

Король качает головой.

— Нет, не ты. Она.

Наступает тишина, в течение которой Лавиния понимает, что это ее шанс. Я смотрю, как она выпрямляется, заламывая руки на коленях.

— Моя сестра, Летиция... — начинает она. — Сэр, ваши Бароны когда-нибудь забирали ее тело?

Я крепче сжимаю спинку стула, раздраженный тем, что не могу видеть выражения его лица. То место, где должен быть рот, гладкое и впалое, скрывающее все, что можно было бы идентифицировать, только две темные дыры, из которых его глаза смотрят на нас.

— Забирали мы или нет, думаете, мы бы вам так просто сказали? — Он прикасается к лежащему рядом черепу, с любовью поглаживая его большим пальцем. — Весь наш дом построен на алтаре тайны. Если мы начнем рассказывать людям, что похоронено в наших склепах, это уже не будет особой тайной, не так ли?

Лавиния пытается возразить:

— Я надеялась...

— Что вы станете исключением из столетнего правила. — Король фыркает, выглядя невыносимо величественно на своем троне. — Ты и правда дочь своего отца, не так ли?

— Мы заплатили вашу цену, — напоминаю я ему.

— Цену за аудиенцию со мной, — отвечает он, пожимая плечами. — Если бы мертвого тела было достаточно, чтобы разграбить наши тайники, Форсайт превратился бы в реку трупов...

— Так чего вы хотите? — Ее голос звучит жестко и резко, терпение истончается. — Если есть другая цена, я ее заплачу.

Свет свечей мерцает, отражения пляшут в старой бронзе его маски. Я не уверен, что ожидаю увидеть, когда он лезет в карман своего изысканного черного пиджака, но я знаю еще до того, как это увижу, что ничего хорошего там нет.

Он протягивает руку и показывает серебряный револьвер.

Одним сильным рывком я затаскиваю Лавинию за свою спину; стул с грохотом отъезжает по каменному полу.

Но Король поднимает руку, откидывая барабан, чтобы показать отсутствие пуль. Он отклоняется в сторону, чтобы встретиться взглядом с Лавинией за моей спиной, и произносит ироничным тоном:

— Немного драматизирует, этот парень.

— Вы даже не представляете. — Слова звучат легко, но ее голос такой же напряженный, как и мои мышцы. Стул теперь прямо за мной, мои ноги прижаты к ее коленям, и когда я чувствую ее руки на своих бедрах, отодвигающие меня в сторону, я иду против каждого своего инстинкта следовать за ней.

— Какого хера это значит? — спрашиваю я.

— Этот пистолет когда-то принадлежал одному Герцогу. Он пытался убедить нас в его преимуществах. Легче, говорил он. Быстрее. — Король осматривает револьвер, поворачивая его так, чтобы свет свечей играл на его гранях. — Но Бароны никогда не любили пистолеты. Стрелять в кого-то — это так обезличенно, вам не кажется? Просто поднять дуло и нажать на курок, и на этом все. Если предположить, что вы хороший стрелок. — Он поднимает на меня взгляд. — Полагаю, что вы — хороший.

Я сжимаю зубы.

— Да.

Звуча скучающе, Король заявляет:

— Просто в убийстве кого-то из пистолета нет никакой романтики.

Я развожу руками.

— Что я могу сказать? Некрофилия просто не в моем вкусе.

Пальцем в перчатке он крутит барабан револьвера.

— Видите ли, моя философия заключается в том, что нужно запачкать руки, чтобы отнять жизнь. Вы должны почувствовать их последний вдох. Вы должны быть вынуждены оценить тяжесть покидающей их души. Если вы не можете посмотреть смерти в глаза и пожать ей руку, значит, вы не заслуживаете этой чести. Речь идет о понимании серьезности убийства. Речь идет об уважении. — Король опускает подбородок, пристально глядя на меня сквозь тени маски. — Я не думаю, что Герцоги уважают смерть, Ник Бруин.

Лавиния говорит прежде, чем успеваю я.

— Возможно, Герцоги уважают жизнь.

— А уважают ли они вашу? — спрашивает он.

Она делает паузу.

— Честно говоря, зависит от того, кого спросить.

Король издает тихий злобный смешок.

— Я был там в ту ночь, когда этот парень выиграл вас. Это была поэзия, то, как он двигался. Было видно, как сильно он хотел вас на той колокольне. Это был настоящий бой Бруина. — Он снова переводит свой пугающий взгляд на меня и поднимает палец. — Вот сражаться на кулаках — это значит запачкать руки. А вы знали, что раньше Бароны и Герцоги водили знакомства? Примерно так же, как вы сейчас делаете это с Лордами. — Его голос приобретает тоску старика, вспоминающего дни своей славы. — Мы были единственными двумя домами с благодарностью занастоящее насилие. Конечно, не за эти спектакли для крутых парней, которые мы все устраиваем сегодня. Я говорю об искусстве смерти. Сейчас оно утрачено, но мне иногда нравится слушать, как об этом говорят старые Короли. Хотите узнать, что они говорят? — Король склоняется к черепу, словно тот что-то нашептывает ему. Через мгновение он хмыкает и поднимает на нас взгляд. — Они говорят... убить кого-то голыми руками — это акт любви.