— Уж кто-кто, а я точно понимаю, о чем ты. — Я снова всовываю ноги в ботинки, завязывая шнурки. — То есть он не хотел, чтобы ты путался с теми, кто ниже тебя по статусу.

— Нет. На самом деле... — Реми одаривает меня долгим, задумчивым взглядом. — Я думаю, он бы хотел, чтобы я был с кем-то вроде твоей сестры.

Я поднимаю глаза, полная скептицизма.

— Даже несмотря на то, что она из севера?

Он склоняет голову.

— Почему ты так говоришь о своей сестре?

— Как?

Возникает пауза — колебание. Он преодолевает его, чтобы сказать:

— Ты говоришь о ней в настоящем времени.

Мне не нравится охвативший меня холод.

— Моя сестра, блядь, мучила меня большую часть нашего детства, — говорю я, пытаясь объяснить это себе в той же степени, что и ему. — Но я не хочу думать о том, что она мертва. Нет ни тела, — подчеркиваю я. — Ни доказательств того, что ее нет в живых.

Я не понимаю напряжения на его лице, пока он не произносит:

— Я видел, как она падала со скалы, Винни.

Он думает, что я в нем сомневаюсь.

— И ты упал вместе с ней, — говорю я, спрыгивая со стола. — Ты выжил. Может, и она тоже.

Он чешет голову, складка снова возвращается на его лоб.

— Верно. — Отмахнувшись от этих мыслей, он тянется за своим альбомом для набросков, плавно возвращаясь к теме обсуждения, прижимая маркер к странице. — В любом случае, моему отцу было бы плевать, что она из севера. Он не предан ни одному Королевству. Север, юг, восток, запад. Для него все это лишь потенциал для развития.

Моя голова идет кругом от всего этого. Хаос Тейт. Социальная значимость Летиции. На другом конце города один из моих Герцогов сидит в плену, и я не сказала ему этого, но удар током не был идеей Дэниела. И даже не моей идеей. Это было вычитано из учебника, который Реми читал мне на следующий день после моего спасения.

Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что Стори была права.

Все отцы — психопаты.

Звук рвущейся бумаги заставляет меня поднять взгляд, и я вижу, как Реми закрывает блокнот, протягивая мне вырванный лист.

Я моргаю, неохотно беря его. Он пропитан черным маркером, который все еще влажный.

— Что это? — спрашиваю я, хотя слова Сая, сказанные ранее, эхом отдаются в моем мозгу.

«Сплошной черный цвет означает, что он сожалеет о чем-то».

— Я сорвался. Нанес на тебя не тот цвет. — Реми бросает взгляд на мою шею, а затем снова отворачивается.

— Все в порядке, — говорю я ему, бережно держа листок. — Я прощаю тебя.

Должно быть больно давать прощение так легко, но этого нет. Может быть, поэтому Реми так пугает: потому что его так чертовски легко простить. Мы похожи в том, чего не поняли бы люди вроде Сая и Ника, и в такие моменты я жалею, что это так. Потому что я понимаю гнев, кипящий под его кожей, тягучее, удушающее осознание того, что своим существованием ты обязан кому-то, кто не заслуживает за это никакой благодарности.

— Итак, эти встречи с твоим отцом... — начинаю я, чувствуя, как в глазах загорается злорадный блеск. — Ты когда-нибудь приводил с собой девушку?

Взгляд Реми медленно ползет к моему и он ухмыляется.

Сай весь вечер меряет шагами комнату.

Он не делает это слишком явно, потому что его хождение маскируется под полуосмысленные задачи. Он идет помыть посуду, затем пересекает гостиную, чтобы убрать свитер, который Реми бросил на стул еще несколько дней назад. Он злобно отгоняет котенка от винтовой лестницы только для того, чтобы последовать за ним на кухню и согнать его со стола. Я замечаю все это лишь краем глаза, пока лежу на диване и читаю.

Сай поднимает свои ботинки.

Я переворачиваю страницу.

Он несет их в свою комнату.

Я переворачиваю страницу.

Он проходит мимо меня, чтобы забрать пивную бутылку с журнального столика.

Я переворачиваю страницу.

— Что, — наконец произносит он, останавливаясь передо мной, — ты вообще читаешь?

Молча я поднимаю книгу перед лицом, позволяя ему прочитать название. Я буквально слышу, как он закатывает глаза.

— Хватит читать мои учебники.

Я переворачиваю страницу.

— Не-а.

— Не можешь найти нормальное чтиво?

— Наверное. — Я переворачиваю страницу. — Но в понедельник у меня начинаются занятия, и ты, по сути, как и я, готовишься к меду, так что, может быть, кое-что из твоей психологической херни мне пригодится.

Краем глаза я вижу, как он постукивает костяшками пальцев по бедру.

— Нам стоит лечь пораньше.

Я опускаю книгу, чтобы взглянуть на него, замечая напряжение в его плечах. Слишком поспешно он добавляет:

— Нам нужно встать утром на пробежку, для твоей физической подготовки. Мы должны хорошо отдохнуть, если собираемся развивать твою выносливость.

Я многозначительно позволяю взгляду скользнуть по его телу, ничуть не удивившись, обнаружив бугорок в его штанах.

— Точно. Мою выносливость.

Так как я все еще в юбке, я приподнимаю колено, и в животе порхают бабочки, когда он мгновенно опускает взгляд на мое обнаженное бедро.

— Лавиния, — произносит он, тихо и напряженно. За отчаянием в его голосе кроется предупреждение, и я закрываю книгу.

— Ладно. Пойдем спать.

Я сплю в комнате Сая уже какое-то время, так что знаю все его ночные ритуалы. Обычно он обходит башню, выключая свет и запирая двери, целую, блять, вечность чистит зубы, тратит двадцать минут на записи в дневнике, который не дает мне читать, а затем еще двадцать минут воюет с Арчи.

Сегодня вечером я иду за ним, пока он прямиком направляется в спальню, стягивает с себя футболку, хватает Арчи за шкирку и выставляет его за дверь, прежде чем с силой захлопнуть ее. Он чуть ли не ныряет в постель, что было бы смешно, если бы не этот огненный блеск гнева в его глазах. Он сверлит взглядом потолок, пока я снимаю юбку, стягиваю топ и надеваю футболку, которую он только что снял.

Он выключает лампу еще до того, как я успеваю опереться коленом о кровать.

Я быстро моргаю, привыкая к темноте, и скольжу в постель рядом с ним.

— Ого, Сай. Чего-то хочешь?

— Не надо, — рычит он, настолько напряженный, что почти не шевелится, когда я устраиваюсь рядом. — Это из-за тебя он встал. Я был в полном порядке, пока не зашло солнце. А потом вдруг я разбиваю палатку в штанах прямо посреди своего ебучего учебного часа.

— Отлично, — говорю я без тени раскаяния. — Ты ведь продержался весь день, верно? Значит, метод работает.

— Значит, — сухо отвечает он, — это испортило мне, блять, весь вечер.

Я бью кулаком по подушке, взбивая ее.

— Ой, божечки-кошечки. Твоя тренировка заканчивается эпичным оргазмом. Моя тренировка заканчивается воспалением голени. Давай, поплачь мне тут. — Закатывая глаза, я добавляю: — И еще, перестань так говорить о своем члене.

Пауза.

— Как «так»?

— Как будто это отдельное разумное существо. Это просто член. Он есть у большинства парней.

Резко он возражает:

— Большинство парней не сталкиваются с тем, что люди постоянно приходят от него в ужас.

Я хмыкаю.

— Ты явно проецируешь на себя реакцию окружающих на твой член, создавая нездоровые отношения с собственным телом, не говоря уже о...

— Хватит читать мои учебники, — огрызается он, и затем его рука ложится на мою, резко преодолевая расстояние между нами.

Бесцеремонно он прижимает мою ладонь к своему твердому члену.

— Эй! — Я мгновенно отдергиваю руку и тянусь включить лампу. — Если цель в том, чтобы побеждать в сексе, позволь мне прояснить одну вещь! Только неудачникам нужно заставлять кого-то прикасаться к себе.

Хотя что-то в его глазах и вздрагивает при слове «неудачник», он все равно свирепо смотрит на меня.

— Ну, ты, блять, вообще не торопишься. — Раздувая ноздри, он скидывает одеяло, обнажая бугор под шортами. — Избавься от этого!

Я пялюсь на него.

— Мы не договаривались, что я стану твоей службой доставки ночных дрочек! Если хочешь стать профи в этом деле, тебе нужно думать о чем-то еще, кроме своего члена.