— Я стараюсь не делать этого слишком часто. — И снова сердито уставился в потолок.

Теперь я позволяю себе посмотреть, и точно, его член бушует во всю мощь, толстый и непристойный под штанами. Я прочищаю горло, ошеломленная этим зрелищем.

— Почему бы и нет? Ты же очевидно этого хочешь.

Он запускает пальцы в волосы, дергая так сильно, что костяшки белеют.

— Если я поддамся, то только это и буду делать. Проще, если я просто... сдержусь. Возьму это под контроль.

Боже, его голова и тело — это каша из перепутанного подавления и отрицания. Неудивительно, что он все время так взбешен.

Я нерешительно тянусь к поясу его спортивных штанов.

— Можно мне... э-э, посмотреть? — Честно говоря, этот вопрос больше для меня самой, чем для него.

— Зачем? — спрашивает он, настороженно наблюдая за мной.

— Просто... дай мне оценить масштаб.

Его челюсть сжимается, плечи напряжены. И это не только гнев. В тот момент, когда моя костяшка касается его кожи, а палец цепляется за пояс штанов, по нему проходит едва скрываемая дрожь, глаза крепко зажмуриваются. Медленно, я стягиваю резинку вниз, замечая проблеск его темных, жестких волос. Его бедра приподнимаются, и я сдергиваю штаны низко, его член цепляется, а затем вырывается на свободу, тяжело приземляясь на живот.

Моя киска сжимается только от одного взгляда на него.

Я открываю рот, чтобы заговорить, но он обрывает меня:

— Клянусь богом, если из твоего рта вылетит какое-нибудь умничанье, я, блядь, сорвусь.

Я закатываю глаза.

— Вообще-то я собиралась сказать, что всё не так уж плохо. — Если честно, эта штука слегка пугает, но уродливой её точно не назовешь. С эстетической точки зрения это идеальный член: от порозовевшей, набухшей головки до мощного ствола. Никаких пугающих изгибов или бугристых мест. Он жилистый и темный, прямо как вся его кожа, и с ним всё в порядке. Просто его… слишком много. — Он просто, ну… немного пугает. Как и ты сам.

Его плечи расслабляются, совсем чуть-чуть, и я смотрю на него, наклонив голову, чтобы разглядеть со всех сторон. Трудно поверить, что он был у меня во рту, толкаясь в мои губы, наваливаясь на мой язык.

Я провожу языком, чтобы попробовать на вкус остатки поцелуя Сая на моих губах.

— Я сейчас дотронусь до него.

Но он перехватывает мое запястье до того, как я успеваю это сделать, его голубые глаза полыхают, вперившись в мои.

— Ты даже не представляешь, блядь, насколько я близок к... — Его зубы сжимаются, желваки пульсируют. — Если ты дотронешься до меня прямо сейчас, я не смогу себя контролировать.

Я делаю паузу.

— Что, типа, ты кончишь? Ну, может, тебе и стоит. Не может быть полезным держать все это в себе и...

— Это один из вариантов развития событий, — обрывает он меня с тлеющим взглядом. — Другой заключается в том, что я прижму тебя к этой кровати и использую как... как ты это назвала? Подушечку для иголок, покрытую спермой?

Я вырываю запястье.

— Хочешь сказать, ты не можешь контролировать себя, когда возбужден? Это бред собачий.

— Яконтролирую себя, — цедит он. — Я стараюсь вообще не возбуждаться. Что, между прочим, охуеть как сложно, когда какая-то девчонка каждый день расхаживает по твоей гостиной в спандексе.

У меня отвисает челюсть.

— Вот почему ты был со мной таким мудаком раньше? Потому что у тебя на меня вставал? — Но мои собственные слова возвращают в памяти слова Ника, сказанные в тот день, когда он выиграл меня в том бою.

«Раз он такой стервозный, значит, ты и правда заводишь его мотор. Ему не нравится, когда ему напоминают, что он не робот».

И я вспоминаю тот день в спортзале, когда он заставил меня опуститься на колени, его глаза были безумными и полными боли.

«Это ты сделала... Ты делала это несколько дней... Заставляла меня чувствовать это... Ты это устроила... Ты это и уберешь...»

Так вот почему он был так мил со мной в последнее время. Полагаю, трудно возбудиться на кого-то, кто настолько слаб и избит, что даже не может ходить самостоятельно. Но сейчас я смотрю на него — на его гигантский член — и, кажется, он понимает, что секс — это то, чего он снова хочет.

Я делаю длинный выдох, чувствуя, как горит лицо.

— Я дотронусь до тебя, — повторяю я, игнорируя то, как от этого подпрыгивает его член, — а ты будешь лежать и не делатьничего, пока я не дам приказ. — Когда он приоткрывает рот, чтобы поспорить, я говорю: — У меня под подушкой нож. Если ты попытаешься удержать меня силой или взять то, что не предлагается, я, блядь, отрежу тебе яйца.

Его челюсть со щелчком захлопывается. В его глазах бушует адское пламя, но он устремляет взгляд в потолок и сглатывает, его кадык дергается при этом движении.

Я спрашиваю:

— Как долго это длится? Когда ты в последний раз... ну, ты понял. — Он косит глаза на меня, а затем молниеносно отводит взгляд, и я таращусь на него. — Неужели с той самой ночи на вечеринке?

Тишина.

Я не лезу прямо к цели, перебирая пальцами дорожку волос под его животом, к которой я присматривалась уже несколько дней. Они такие же мягкие, как и на вид, тонкие как пух, и низ его живота впадает от моего прикосновения.

Я еще даже не дотронулась до него, а он вздрагивает всем телом, рыча: «Ох, блядь», и крепко зажмуривает глаза. Я держу свои широко открытыми, наблюдая, как набухает его член.

Мое первое прикосновение — едва заметное касание кончиком пальца вдоль ствола. Мышцы на его бедрах сжимаются прямо перед тем, как его член дергается, и длинная нить предсеменной жидкости стекает ему на бедро. Звук, который он издает, глубоко в горле, этакий урчащий скулеж, и пустота внизу моего живота внезапно вспыхивает жизнью.

Его бедра вздымаются, и я убираю руку, упрекая:

— Замри.

Его дыхание громкое, со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы.

— Не смей, блядь, дразнить меня.

— Это не дразнилка, — настаиваю я, наконец обхватывая ствол пальцами. — Это тренировка.

Я смотрю, как его пальцы скручивают простыни, но лишь отстраненно. В основном мои глаза прикованы к головке его члена, которая выдает еще один напряженный выброс жидкости. Я никогда не видела, чтобы парень так тек, и я странно очарована этим, тем, как эта мышца реагирует на малейшее прикосновение. Когда я слегка, пробуя, сжимаю его, наружу выступает еще больше липкой жидкости.

Сай тихо подвывает.

Я бросаю на него быстрый взгляд, но он зарывается головой обратно в подушку, а его глаза так крепко зажмурены, что пластырь на щеке натягивается.

— Расслабься, Сай. — Я делаю медленное движение рукой, наблюдая, как вызванная этим дрожь пробегает по его конечностям. Его мышцы сжаты так крепко, что я могу разглядеть каждое сухожилие на его шее. — Что ты сдерживаешь?

— Все, — кряхтит он, жесткий как доска. Я снова смотрю на его член, на жидкость, скопившуюся под головкой, и закусываю губу. Забавно думать, что до этого мне пришлось угрожать ему — что ему пришлось предупреждать меня о возможной потере контроля, — потому что сейчас, держа его тяжелый вес в своей руке, я понимаю, что все совсем иначе.

Прямо сейчас я имею невыразимую власть над этим мужчиной.

— Как думаешь... ты бы мог поцеловать меня? Когда ты в таком состоянии? — Он тут же мотает головой, напряженно дергаясь из стороны в сторону, и я придаю своему голосу твердость. — Попробуй. Поцелуй меня, Сай.

Он издает резкий вздох, пронизанный разочарованием, и внезапно он рывком приподнимается на локоть, хватая густую, болезненную горсть моих волос и сминая наши рты вместе.

В ту же секунду, как встречаются наши языки, он кончает, глухо рыча мне в рот.

Его член вздымается и дергается, и остальная часть тела следует за ним, содрогаясь, когда его другая рука сжимает мой кулак, заставляя мои пальцы сжаться сильнее. Сай издает звук, похожий на скуление раненого животного, а затем моя рука встречается с теплой скользкостью его разрядки.

— Тише, тише, — говорю я, подаваясь к руке, которая в данный момент выдирает волосы из моей головы.