— Ты тоже, — отмечаю я, записывая это под сегодняшней датой.

Р: Бодр. Активен. Кажется, в хорошем настроении. Продолжает прием лекарств, но с трудом. Шесть часов сна. Марихуана в 10 утра. Никаких других веществ.

Я думал, что подниматься сюда с ним будет нервозно, зная то, что я знаю. Я думаю о нем, стоящем на том выступе и смотрящем вниз, и что-то безумное и болезненное бьет меня под дых.

Я открываю другую вкладку в своем дневнике, делая короткую запись.

У всех субъектов наблюдается возможное ПТСР.

Может быть, в этом всё и дело. Реми и его страх потерять связь с реальностью. Ник и его извращенное представление о правосудии и справедливости. Я и то, как странно я чувствую себя ответственным за всё это. Может быть, мы все застряли в какой-то ужасной петле скорби по Тейт, ищем способ разорвать цепь, но лишь всё сильнее укрепляем её звенья.

В любом случае, я с удивлением обнаруживаю, что сидеть здесь с Реми на том, что вполне может быть краем света, не так уж и плохо. Я вижу привлекательность этого места, понимаю, почему ему так не терпелось забраться сюда всё утро.

Нам нужно помнить, что мир больше нас.

— Ну, сейчас мне лучше, — говорит он, закрывая глаза и наслаждаясь травкой. Прошло два дня с тех пор, как он в последний раз нюхал ту дрянь, которую ему дал Кэш Маллис. Четыре дня с тех пор, как я вернулся из особняка Лайонела Лючии с его дочерью на заднем сиденье. Четыре дня с тех пор, как мы уложили её в мою кровать. Четыре дня с тех пор, как ушел Ник. — Кажется, ей лучше, энергии прибавилось. Больше цианово-синего, чем зеленого. Тебе не кажется? — Когда он открывает глаза, в них светится надежда, и у меня не хватает духу её погасить. — Сегодня утром она сама приняла душ.

Всё это записано в другой вкладке моего дневника за сегодняшний день.

Л: Летаргична, но в сознании. Утомляемость. Аппетит в норме. Признаков обезвоживания нет. Сегодня более разговорчива. Возобновила самостоятельные гигиенические процедуры. Проявляет тактильность; нехарактерно, но клинического значения не имеет.

— Да, она выглядит лучше. — Часть меня задается вопросом, почему его это так волнует. Почему иногда он заходит ко мне в спальню по ночам, чтобы проверить её. Как он, возвращаясь с занятий, прямиком направляется к моей кровати, чтобы посмотреть, не спит ли она. Как будто она его первая и последняя мысль за день, и это, блядь, странно. — Я никогда не видел тебя таким из-за девчонки, — признаюсь я, забирая косяк.

Он щурится, несмотря на то что небо слишком затянуто облаками, чтобы пропустить хоть один луч солнца.

— Каким?

Пожав плечами, я беру паузу, чтобы подобрать нужные слова.

— Типа... заинтересованным. Как будто она тебе небезразлична. — Если бы это был кто-то вроде Хейли, он бы не настаивал и не давил, не донимал бы меня, пока я её не спас. Уж это я знаю точно.

— Она наша Герцогиня, — отвечает он, но, хотя это и сказано легкомысленно, словно это самая очевидная вещь в мире, я чувствую, что под этими словами кроется нечто большее. — Думаю, она мне нравится.

Я пялюсь на него.

— И ты понял этопосле того, как заставил меня незаконно проникнуть на вражескую территорию, чтобы выкрасть её? — Закатив глаза, я игриво бью его кулаком в плечо. — Ни хрена себе, она тебе нравится. Просто я не совсем понимаю почему.

Он отмахивается от моей руки.

— Ой, да ладно, будто ты сам не думал о ней одним только членом все эти недели.

Я не говорю, что до сих пор думаю о том, как проснулся от того, что она прижималась ко мне пару часов назад, и уж точно не говорю, что хочу, чтобы время шло быстрее, дабы я мог снова забраться в эту кровать и, возможно, всё повторится.

— Это другое, — спорю я. — Я не говорил, что она не горячая штучка. Ты бы не привязался просто к киске. Я тебя знаю.

Он опускает глаза, на лбу собираются морщины.

— Сначала я думал, что это только потому, что она заставила меня вспомнить. Я тогда еще даже не знал почему, но просто понимал, что она важна. А потом... — Я наблюдаю, как его взгляд становится отстраненным, потому что Реми иногда бывает таким — до боли искренним, готовым выложить всё как есть.

Это лучшее и худшее в нем — то, что у него всегда что на уме, то и на языке, словно ему и в голову не приходит, что это может быть слабостью. Если он может нащупать это — если он может пробраться сквозь хаос в своей голове, чтобы облечь чувство в слова — Реми всегда скажет свою правду. Это не всегда понятно или рационально, но всегда будет честно. Думаю, именно это бесит меня больше всего в том, что, должно быть, сделала с ним та врачиха. Что у неё был кто-то настолько открытый, настолько готовый показать каждую крупицу своих мыслей, а они просто, блядь, разграбили это, как варвары.

Поэтому я терпеливо жду, пока он во всем разбирается, сделав еще пару затяжек от косяка; стеклянная пелена оседает на его глазах, прежде чем искра в них, наконец, вспыхивает.

— Думаю, она первый человек, который когда-либо заботился обо мне.

У меня отвисает челюсть, и я краду косяк, выхватывая его.

— А я тогда что, блядь, всё это время делал?!

Сжатая усмешка Реми превращает выдыхаемый им дым в боковую струю.

— Не-а, это не то же самое. Ты заботишься обо мне, потому что хочешь меня починить. С тобой всегда есть конечная цель. А Винни, просто... — Он запрокидывает голову, солнце заиграло в его волосах. — В тот день, когда она отговорила меня прыгать — вон там, кстати — она позаботилась обо мне. Она разговаривала со мной, залатала меня, позволила мне использовать её кожу, и не было никаких... ожиданий. Как будто ей не нужно было, чтобы я стал лучше или починился. Ей просто нужно было, чтобы я был настолько собой, насколько мог, и этого было достаточно. — Когда он наконец смотрит на меня, в его глазах мелькает тень извинения. — Тейт единственная, кто когда-либо относился к моему дерьму подобным образом.

Мой живот обрывается.

— Реми... она не Тейт. Она никогда не сможет быть...

Его глаза гневно вспыхивают.

— Никто лучше меня не знает, что мы не можем заменить Тейт. Думаешь, я хочу Винни, потому что она подходит на её место? Я просто говорю, что приятно хоть раз не быть чьим-то проектом. — Тише он добавляет: — Плюс, теперь на ней мои чернила, а это делает её моей. Самое древнее право первоочередности, известное человечеству.

Я мог бы, пожалуй, упомянуть, что на Леди тоже есть его чернила, как и на половине этого чертового братства и доброй части выпускного класса его старой школы. Вместо этого я подавляю хмурый взгляд.

— Я не считаю тебя проектом.

— Конечно считаешь, — настаивает он, бросая многозначительный взгляд на мой дневник. — Но ты не понимаешь, что ты тоже мой проект. Есть причина, по которой я позволяю тебе пилить меня до смерти. Это заставляет тебя чувствовать себя лучше. Дает тебе цель, держит тебя рядом. — Он кивает, наблюдая за шлейфом дыма, который сливается с городским туманом. — Однажды ты поймешь, что это бесполезно — что ты не можешь меня починить, не можешьпобедить — и это тебя не на шутку взбесит. Но до тех пор мы в порядке, брат.

Я усмехаюсь.

— Я всегда могу победить, Реми. Всегда.

Он практически игнорирует это, смахивая волосы с глаз.

— В любом случае, я не понимаю, почему ты устраиваешь мне допрос с пристрастием. Ты сам трясешься над ней, как курица-наседка.

— Чего? Не неси хуйни. — Но когда я затягиваюсь косяком, я задерживаю дым, выдавливая из себя резкое: — Это ты расчесывал ей волосы.

Он смеется, качая головой.

— Нет, это же хорошо. Потому что против того, что не так со мной, ты, может, и бессилен, но с ней? — он смотрит на меня с сомнением. — Если она позволит… если ты правда этого хочешь… ты мог бы её починить.

В его словах звучит вопрос, на который я не совсем готов ответить.

Хочу ли я починить Лавинию Лючию?

Я перевожу разговор в другое русло лучшим из известных мне способов.

— Тебе стоит попытаться уладить всё с Ником.