Мои мысли накатывают бурными волнами, разбиваясь о разум резкими порывами.

— Два года назад? — Я пытаюсь думать, уловить нить, прежде чем пальцы Реми заставят их раствориться в пульсирующем осознании моей боли. — Это... было примерно тогда, когда она пропала?

— Именно. — Губы Реми сжаты в плотную, мрачную линию, но в его глазах блестит тревожное возбуждение. — Так что тебе стоит рассказать нам о своей сестре. Зачем ей было там находиться? Какая она? Она в наркобизнесе? Она тусовалась с Графами, или...

— Хватит! — Сай встает, бросая на Реми суровый, но усталый взгляд, и указывает на меня. — Господи, Реми, посмотри на нее. Она едва может удержать свой суп. Дай ей отдохнуть.

Я бы поникла под пронзительным зеленым взглядом Реми, если бы уже не находилась в таком состоянии. Смертельно уставшая. Больная. Настолько, блять, потерянная.

Реми опускает голову, наблюдая за тем, как его пальцы скользят вверх по моему бедру. Они останавливаются на синяке, и он долго смотрит на него. Возбуждение сходит с его резких черт лица, оставляя после себя что-то закрытое и темное, пока он осторожно опускает мои ноги на кровать.

— Тогда позже, — говорит он, вставая.

Теперь-то все встает на свои места.

Эта доброта.

Эта нежность.

Эта щемящая сладость того поцелуя.

Теперь я важна, потому что он думает, что я что-то знаю.

Сай вдавливает пальцы в глаза со стоном.

— Мне нужно готовиться к этой лекции.

Только тогда я замечаю слабый утренний свет, льющийся через окно над его столом. Неужели прошло всего семь часов с тех пор, как Сай вытащил меня из сундука? Он кивает мне, из-за легкой щетины на челюсти он выглядит несправедливо изможденным.

— Съешь и выпей, сколько сможешь, а потом снова ложись спать. У тебя еще осталось несколько часов капельницы.

— Вы оставляете меня здесь? — спрашиваю я, едва не выронив кружку. — Одну? На весь день?

Ник вернется. Он вернется и найдет меня здесь, а потом он...

Реми забирает кружку из моих рук.

— Не волнуйся, Винни. Я остаюсь. — В его глазах читается странная пустота, когда он протягивает руку, проводя кончиком татуированной костяшки по линии моей челюсти.

Облегчение от осознания того, что Ник не сможет до меня добраться, позволяет мне выдохнуть и снова зарыться под одеяло. Но я не закрываю глаза. Вместо этого я смотрю, как уходит Реми. Эти мужчины доказали, что ценят меня. По крайней мере, на каком-то уровне. Как Герцогиню или просто как игрушку, которую они не хотят отдавать никому другому? Я не знаю. То, как Реми становится холодным, заставляя меня чувствовать себя неуверенно, настороженно — настолько знакомо, что накрывает меня, как одеяло. Я натягиваю его на себя, пока не сворачиваюсь калачиком рядом с урчащим тельцем Архигерцога и не засыпаю.

Мне снова снится Летиция.

Она снилась мне и раньше, когда я была в сундуке, но я никогда ее не видела — только слышала ее голос. На этот раз все наоборот. Я нахожусь внутри дома — дома моего отца — и смотрю из окна на то, как она качается на качелях; бледный свет луны, словно огонь, играет в ее золотистых волосах. Здесь она моложе, с еще только формирующимися изгибами старшеклассницы. Ее ноги отталкиваются и сгибаются, а сидит она идеально прямо, лицо застыло в каменной безмятежности. Это одна из тех вещей, которые людям больше всего нравятся в моей сестре. Самообладание. Тиша никогда не выходит из образа. Она — именно то, чем мой отец лишь притворяется, вылепленная его уроками настолько точно, что выросла в этот идеальный образ безжалостной кукольности. Я часто задавалась вопросом, насколько сильно его раздражало смотреть на нее. Считает ли отец ее своим шедевром? Или при виде ее он чувствует собственную неполноценность?

Я не знаю, как долго держусь за этот сон, но кажется, что я наблюдаю за ней на этих качелях очень долго. Настолько долго, что она взрослеет прямо на моих глазах, превращаясь из стройной школьницы в ту молодую женщину, какой я видела ее в последний раз два года назад. Черты лица заостряются, становятся более утонченными, волосы удлиняются, и она ни на секунду не отводит от меня взгляд. Ни разу.

Это должно было бы нервировать, но это не так. Во всем этом есть какая-стя странная умиротворенность, мертвая тишина, даже когда дует ветер, хлеща волосами по ее лицу.

А потом она начинает разлагаться.

Ее щеки становятся впалыми и серыми, глаза мутнеют. Кожа на костяшках пальцев, обхвативших веревки качелей, лопается и сворачивается. Ее ноги отталкиваются и сгибаются, отталкиваются и сгибаются, и она разрушается прямо на моих глазах, так и не оторвав от меня своего взгляда.

Что-то жаляще щиплет меня за тыльную сторону ладони, и я отшатываюсь от окна, просыпаясь от судорожного вздрагивания всего тела.

Рефлекторно я отдергиваю руку.

— Расслабься, Винни. — Мягкий голос Реми прорывается сквозь сон. Я моргаю, и жесткая линия его челюсти попадает в фокус. — Я просто вытаскиваю капельницу. Не надо тут зеленеть.

Жжение длится всего секунду, а затем он проводит по коже чем-то холодным, влажным и пахнущим спиртом. Я осознаю шорох моих простыней и ощущение его большого пальца на моем бедре, пересчитывающего звезды, несмотря на то, что он сказал мне, что все это реально. Что он видел ее.

Летицию.

И все же, мне нужно спросить.

— Ты действительно видел ее? — шепчу я.

Он поднимает взгляд от моего бедра. У Реми потрясающие глаза — зеленые, но такие яркие, что при правильном освещении они могли бы показаться желтыми — и я надолго теряюсь в них. Пока он не кивает.

— Я видел ее.

Слова звучат тихо, но уверенно, и несут в себе один захватывающий факт.

Может, Реми не такой уж и сумасшедший в конце концов.

— Ты знаешь, что она там делала? С Тейт?

Кусочков пазла слишком много, чтобы я пыталась их разобрать и связать воедино. Летиция. Тейт. Скалы. Смерть.

— Ничто из этого не имеет смысла, — бормочу я слабым, тонким голосом, и мне хочется попросить показать его Скорбящую Богоматерь — чтобы убедиться, что все это по-прежнему реально, — но я этого не делаю.

Теплые пальцы скользят по моему лбу.

— Тогда поговорим об этом позже. Спи, Винни. — А затем Реми повторяет мне то, что я сказала ему несколько недель назад. — Когда проснешься, тебе станет легче.

Но я вспоминаю тот сон, в котором смотрела на Летицию на качелях, как ее кожа становится тонкой, как бумага, трескаясь и сворачиваясь, и моя рука тянется к нему как раз в тот момент, когда он собирается отойти.

— Ты не мог бы... остаться?

Он делает паузу, склонив голову.

— Хочешь, чтобы я полежал с тобой, или типа того?

Как только эта мысль обретает словесную форму, она звучит пугающе.

— Мог бы ты... почитать мне? Совсем немного. Это помогает...

— Это помогает тебе понять, когда ты спишь. — Он дважды моргает, а затем начинает оглядывать комнату, барабаня пальцами по бедрам. — Хорошо, давай посмотрим, что у нас тут есть. — Он берет со стола Сая толстую, тяжелую книгу. Из нее во все стороны торчат разноцветные закладки, и Реми открывает ее на синей. — Он исследовал то, что со мной делали в Святой Марии... — Уставившись на страницу, он предупреждает: — Это дерьмо такое скучное, от него краска на стенах облупится.

— Мне все равно. — Я подкладываю руку под щеку, наблюдая, как он откидывается на пустое место рядом со мной. Он устраивается поудобнее, зажав спящего Арчи между нами. К его глазам не вернулась былая маниакальная дикость, но теперь в них читается какая-то тяжесть, его веки отяжелели, пока он пробегается взглядом по странице.

Но когда он открывает рот, то вовсе не для того, чтобы читать.

— Перес трахал тебя?

Я провожу ладонью по спине Арчи и задаюсь вопросом, изменило бы это что-нибудь. То, что Перес трахал меня. Сделало бы это меня порченым товаром?

— Нет, — отвечаю я.

Он переводит пытливый взгляд на меня.

— Кто-то из других Графов? Кто-то из парней твоего отца?